Начало
Метро, как ни удивительно, подействовало умиротворяюще. До часа пик было ещё далеко, народу было немного.
И уж совсем замечательно, что привычных для питерской подземки личностей Ирине не встретилось. Ни странных людей, на которых смотреть неловко, но и взгляда не оторвать. Ни краснолицых мужиков с мутным взглядом и выдохом, который мгновенно отравляет воздух во всём вагоне. Ни молодых людей, у которых из наушников бьёт по нервам раздражающий ритм.
А в поликлинике нижнее веко задёргало с новой силой.
Робкий Ирин лепет: «Мне к медсестре», – очередью был встречен отчасти равнодушно, отчасти враждебно.
– Нет медсестры, – донеслось откуда-то сзади, и Ирина заозиралась в попытке понять, кто это сказал, но все смотрели одинаково отрешённо.
– А будет? – спросила в пустоту Ира.
– А кто ж его знает, – хмыкнул какой-то пожилой мужчина.
– Кто последний? – сделала ещё одну отчаянную попытку Ирина.
– А у вас на сколько запись? – очевидно готовилась к бою огромная женщина с апоплексическим цветом лица.
– Мне только бумажки забрать, – вздёрнула подбородок Ира.
– Всем тут только бумажки! – ехидно прокомментировал пожилой мужчина.
Те, у кого имелось право, обозначенное временем в электронном талоне, как по команде поджали губы.
– Я тоже к медсестре, – тихо сказала маленькая женщина с усталым лицом, – держитесь за мной, – как будто брала Ирину под защиту.
Увы, наушники разрядились полностью, и отгородиться от враждебности музыкой или какой-нибудь аудио-книгой возможности не было. Но Ира упрямо ткнула их в уши, делая вид, что слушает. И стала смотреть в окно, где кроме серого неба не было ровным счётом ничего интересного.
Она пыталась прикинуть, сколько перед ней людей в очереди, но быстро сбилась. Пыталась думать о своих делах, о том, что мать наверняка потреплет ей нервы до отъезда в санаторий. О Сергее, о том, что надо найти способ поговорить им так, чтобы разговор в очередной раз не обернулся ссорой и склокой, когда никаких разумных решений нет, а есть только упрёки, в которых даже не разобрать суть, только взаимные «А ты!».
– … А ещё смотрела целителя одного, – заговорщицки шипел кто-то рядом, – никак иначе лёгкие не восстановить после ковида. Берёшь два магнита. И вот так, – хлопала себя по коленкам женщина по соседству, – вот так, – энергичные хлопки по ляжке, – и железо, что в крови, поднимается сюда, магниты притягивают.
– Ох-хох-ох, – отзывалась собеседница.
Ирина шарила глазами, стараясь вернуться к своим мыслям, чтобы не слушать про «железо в крови», которое способен притянуть магнит, но интересных объектов не попадалось.
Тот самый пожилой мужчина продолжал ехидным взглядом обводить глазами очередь. Краснолицая женщина тяжко вздыхала, морщилась и пыталась принять удобное положение, отчего всё её тело приходило в волнообразное движение.
– … дыра на солнце, – перешли на шёпот те, кто только что обсуждал магниты.
Ира страдальчески скривилась и снова стала скользить взглядом по лицам, поглядывать в окно на серое небо.
И взгляд сам вернулся обратно. Что-то задело, зацепило, а что – Ира не могла сообразить. Как будто что-то выбивалось из общей картины поликлинического коридора, собравшего мучеников, фантазёров и скучающих или действительно больных людей.
Девушка или, вернее было бы сказать, молодая женщина смотрела в окно, как и Ира. И так же периодически скользила глазами по лицам и стендам с плакатами предупреждающими, побуждающими и призывающими.
Ирина не сразу поняла, что именно заставило её незаметно разглядывать женщину. В ней было что-то притягательное, и кололо неприятным, потому что Ирина совершенно ясно поняла, что она сама очень подходит к этой очереди, и даже быстро взглянула на своё тёмное отражение в экране телефона. У неё такое же дёрганное, измученное лицо, недовольный вид, подрагивающее веко, готовность прорваться в кабинет даже без записи! И ещё какие-то невидимые глазу мелочи как будто делали Ирину подходящей к этой очереди. Словно она, едва заняв своё место, пусть даже и не совсем законно, но стала частью этого гусеницеобразного существа – очереди.
Девушка к очереди не подходила, но объяснить себе, что это значит, Ирина не могла.
Ира даже перестала слышать бубнёж сбоку о дыре на солнце и способах спасения от излучений.
Наблюдала за девушкой. Не то, чтобы пыталась разгадать, что именно так привлекает, просто смотрела. А девушка смотрела на людей. И в этом взгляде был не слишком активный, но какой-то живой интерес. У неё распахивались глаза и дрожали ресницы, как будто от удивления, когда взгляд задерживался на пышном растении в кадке или устремлялся на то же серое небо, которое у Ирины вызывало истовую тоску.
Потом веки девушки трепетали, и она, прикрыв глаза, как будто прислушивалась к себе, улыбалась открытой ясной улыбкой и проводила по коротким волосам. И этот жест, которым она трогала свои волосы, был странным, в нём, как и во всём облике этой молодой женщины, было что-то неуловимо притягательное.
И от девушки, и от очереди, и от заговорщиц сбоку Ирину отвлекло явление медсестры.
Ира ещё металась по этажам и коридорам, ставила какие-то печати и подписи. И на последней, в окошке страхового стола, готова была ликовать. Большое дело! Мать, которую арканом не затянешь в больничные стены, и палец о палец бы не ударила, чтобы вот это всё собрать. А Ира справилась! И пусть только попробует мать теперь не поехать. Даже если оставшиеся до поездки в Ленобласть дни Ира будет слышать все материны стенания и возражения, и неудовольствие, санаторий – вот он! Подтверждённый кучкой бумажек, печатей и подписей.
В очереди в гардероб Ира успевала категорично отвечать матери, которая вела Тошку из сада домой.
Покусав губу, написала мужу, не избежав некоторой язвительности. Он сообщение не читал.
Написала и дочери. Олеся отреагировала на сообщение мгновенно и, как всегда, коротко: «всё ок».
– Ира? – раздалось слишком близко и слишком тихо, и, наверное, поэтому Ира так испугалась. Рядом стояла та самая молодая женщина, которая не подходила к очереди, и Ирина заозиралась, пытаясь понять, кто её позвал, и её ли.
Девушка улыбалась и, очевидно, именно Ирине. Ира растерянно улыбалась в ответ, смотрела вопросительно.
– Вика, – снова улыбнулась девушка, засмеялась и добавила, – Алябина Вика!
Кто-то нетерпеливо подталкивал Иру к окошку, и она автоматически протягивала гардеробщице металлический кружочек, смотрела и узнавала – и не узнавала одновременно. Сколько лет прошло? Боже, целая вечность, наверное.
Неудобно перехватив куртку, она торопливо что-то спрашивала, а Вика спрашивала в ответ. И Ирина удивлялась, как это она не узнала её?! И досадовала, что надо торопиться, потому что её героическая мать почти наверняка успеет развести бурную деятельность на Ириной кухне. И начнёт что-нибудь «человеческое» готовить и бурчать, и упрекать Иру и её мужа, что у них – не как у людей.
– Вот, – Вика быстро написала что-то на маленьком блокнотном листке, – мой телефон, позвони!
Ира так и шла до самого дома, качая головой, удивляясь, пытаясь вспомнить, что именно так привлекло её в облике Вики, и почему она не узнала её.
Радость победы над поликлинической бюрократией померкла мгновенно, а раздражение, напротив, заиграло новыми красками. Ира кривилась, уворачивалась, перехватывала у матери кастрюлю и контейнеры, в которые та, разумеется, уже заглянула, и вполуха слушала материн монолог.
Та говорила про давление, которое вчера резко упало, а сегодня, наоборот, подскочило так, что еле дошла из садика. Что вся затея с санаторием – пустое! И что как это интересно Ира и зять будут справляться с Тошкой и садиком? И что она говорила с соседкой, и эта соседка была в санатории два года назад и «больше ни ногой». Что никаких процедур там не было, только галочки ставят.
Отвечать сил не было. Уже всё говорила, тысячу раз уговаривала. Что по-хорошему лечь бы в больницу, обследоваться как следует. Что хватит слушать соседку, и соседка была в другом санатории! Что нормально они питаются, и незачем заставлять холодильник едой.
Мать, как водится, нашла повод на что-то обидеться, ушла недовольная Ириной.
Сергей Ирино сообщение прочитал, но отвечать ничего не стал. И Ира злилась на себя и хмурила досадливо брови. И правда – что ответить на вопрос, в котором больше язвительного утверждения, чем собственно вопроса? Ну почему бы ей просто не поинтересоваться, когда ждать мужа. Почему надо было писать вот это отвратительное «как всегда». Ох, не надо бы так, но она ещё не перестала сердиться на него за машину, за то, что опоздала на работу, за то, что вообще всё ещё работает в этой клятой конторе!
И даже на Олесю, с которой, по правде говоря, никаких проблем не было, но Ира почему-то рассердилась и, не удержавшись, прокомментировала в сердцах, что можно ли как-то развёрнутей ответить, что именно у дочери «норм» и «ок», а что – «супер»!
Олеся бодро и равнодушно отрапортовала. Посмотрела, как показалось Ирине, на мать со снисхождением:
– Теперь норм? – и хмыкнула.
«Не норм, всё совсем не норм!», – думала Ирина. И тут же решила, что надо воспользоваться моментом. Сергей задерживается, мать, разобидевшись, не стала суетиться и выматывать Ирину ненужной помощью. Тошка приклеился к плазменному экрану.
Она долго сидела за кухонным столом, уткнувшись лбом в сцепленные ладони, размышляя: затеять стирку, которую забыла вчера, или пойти принять ванну? Проверить рабочую почту, чтобы завтра ничего не застало врасплох, или включить какой-нибудь фильм, который можно не смотреть, а только слушать, – и так даже лучше, чем смотреть на несчастных актёров, которые ни на секунду не верят в то, что силятся изобразить? Просто сидеть долго-долго, пить чай, листать какие-то дурацкие клипы и видюшки, пока мысли не станут вялыми, как подтаявшее, плохо застывшее желе? И не дожидаясь Сергея, чтобы опять не повздорить, завалиться спать?
– Ма! Ма-ам! – донёсся из детской Олеськин голос, и тут же сама Олеся появилась в проёме кухни. – Ма, у Тошки температура походу.
Температура у Тошки продержалась всего сутки. И температура была самым малым, что могло доконать Иру так, чтобы через эти сутки глаз дёргался практически беспрерывно. Она врала, уворачивалась, сочиняла небылицы, лишь бы мать не узнала о Тошкиной ветрянке. А мать будто не в санаторий готовилась, а, по меньшей мере, эмигрировать в далёкую страну. Её не устраивал спортивный костюм и купальник, который купила Ирина, и «может, лучше взять вот эти старые полотенечки?». Ещё позарится кто-нибудь на новенькие! Что этим новеньким уже лет двадцать, Ира и не напоминала.
«Боже, неужели и я стану вот такой к старости?!», – закатывала Ира глаза.
И думала: когда это мать успела превратиться в обычную среднестатистическую бабку? Которая хранит на антресолях в коробке сервиз, который никто и никогда не выставит для торжественного обеда. Прячет от самой себя «новенькие полотенечки». Считает, что ей всё «уже поздно», и, несмотря на вполне уместные и современные вещи в шкафу, всё носит и носит одни и те же шерстяные бесформенные брюки зимой и хлопчатобумажные летом.
Ирина искусала губы, решая, как теперь транспортировать мать в санаторий. Заняться машиной Сергей мог только в выходные, а отвезти мать надо было в пятницу. Сергей обещал что-нибудь придумать, но что он мог придумать?
А если рассказать матери про Ирину машину, которой требовался ремонт, про Тошку, которого не с кем оставить в пятницу, чтобы Ирина могла сопроводить мать и уговорить, что санаторий – просто замечательный. Если всё это рассказать матери, она попросту никуда не поедет.
Одно хорошо: они ни разу за два дня не повздорили с мужем, но вовсе не оттого, что примирились. Они просто почти не пересекались. Вымотанная за день Тошкиным скулёжем и бесконечной попыткой расчесать ветряночные волдырики, Ирина молча передавала заботу о сыне Сергею, как только тот наскоро глотал ужин. До ночи она разгребала рабочую почту, а когда ложилась в супружескую постель, Сергей уже спал или делал вид, что спит.
В четверг вечером Ирине стало всё равно. С абсолютным равнодушием она слушала причитания матери, что та категорически не поедет с Сергеем. И с таким же абсолютным равнодушием вынесла её допрос с пристрастием, почему это вдруг Ирина не может её отвезти.
Мать категорически заявила: никуда не поеду! А Ирина молчала и только про себя говорила: «Да не едь!».
Потом мать перезванивала и принималась снова пытать и мучить Ирину вопросами и собственными сомнениями.
Ире было наплевать. Она сама поражалась этому равнодушию. Просто вот так, когда всё не слава Богу. Когда к одному событию вдруг пристраивается пакостная кучка событий неожиданных. Когда невозможно запланировать вечер, а не то что неделю. Вот так – происходит довольно давно. И Ира не была в этом уверена, но вслед за другими, теми, кто был уверен, а может, так же, как она, просто старался найти корень всех бед, повторяла: с начала пандемии всё так пошло.
Ещё утром её так раздражал Сергей своим растерянным и удручённым видом. А вечером ей стало всё равно. И когда он робко стал её уговаривать, преувеличенно бодрясь перед предстоящей поездкой в Ленобласть с тёщей, Ира смотрела не на него, а сквозь него, и он стушевался, потёр руки и зачем-то подбородок, посмотрел с какой-то непонятной тоской, потом махнул рукой и ушёл читать Тошке книжку.
А Ира смотрела на телефон, знала, что мать позвонит. Ещё не раз позвонит. И возможно, у матери поднимется или, наоборот, упадёт давление, и она снова скажет, что никуда не поедет!
Всё равно. И если бы прямо в этот момент всё закончилось, вот просто всё – Ира бы сказала: «Ну наконец-то». И сказала бы это так же, как ждала звонка от матери и выхода с больничного – с полным равнодушием. Она слышала, как Сергей замер в прихожей, прислушиваясь к звукам на кухне. Как стараясь производить как можно меньше шума, прокрался в ванную и там как-то быстро принял душ. А потом снова постоял в прихожей. И не зашёл в кухню. Ушел в комнату. Ирина слышала, как он раздвигает диван и стелет постель.
Тут только очнулась. Механически, не потому что и вправду нужно было проверить, а просто потому что так принято, что ли, она зашла в детскую. И смотрела на комнату, которую делили Олеся с Тошкой чужим, отстранённым взглядом. Бросила Олесе, чтоб не засиживалась с телефоном, потрогала лоб Тоши и, как только что Сергей, замерла в прихожей. Из их с Сергеем комнаты не доносилось ни звука. Он снова будет спать или делать вид, что спит.
И она подумала – а что если вот сейчас подойти и спросить: «Серёжка, что нам делать? Почему всё вот так стало у нас?».
И знала, что не будет этого делать. Потому что муж будет смотреть растерянно, как последние пару дней. Или сердиться и приводить какие-то доводы, которые Ирина даже не в состоянии услышать.
Продолжение.
Светлана Шевченко
Редактор Юлия Науанова