Случилось так, что в первые дни работы в Пограничной академии мне довелось принимать экзамен по французскому языку у заочников. Французский – мой второй иностранный язык. И я очень нервничал, так как последний раз плотно занимался им лет двадцать тому назад, когда сдавал кандидатский экзамен на первом курсе аспирантуры.
Нервничали и мои подопечные. Их было трое. Все полковники, крепкие мужики, с орденскими планками в несколько рядов.
Когда начался экзамен, и я понял, что знаю французский намного лучше их, расслабился, чего нельзя сказать о полковниках.
Я смотрел на их напряженные лица, на то, как они нервно хватались за маленькие, карманные словарики, судорожно их перелистывая и не находя того, что искали и оттого еще более нервничая, и мне вдруг стало ужасно стыдно – господи, думал я, кто я такой, чтобы заставлять этих заслуженных и храбрых боевых офицеров, по сути моих защитников, нервничать из-за пустяшной для меня, но такой важной для них процедуры?
Я встал и пошел к столам, за которыми они сидели и, подойдя к каждому из них, помог разобраться с их проблемами.
Экзамен они сдали.
На удовлетворительно.
После экзамена они обступили меня и стали благодарить. Откуда-то вдруг появился фирменный пакет с логотипом Федеральной Пограничной службы Российской Федерации (в то время погранслужба еще не была в составе ФСБ), а в нем коньяк и большая коробка конфет.
Я обалдело посмотрел на пакет и выпалил:
- Да вы что, это же взятка!
На что они ответили:
- Это было бы взяткой, если бы мы пытались всучить вам это до экзамена. А так – это знак нашей благодарности, и вы нас очень обидите, если не возьмете. А обидеть пограничника – это то же самое, что обидеть малого ребенка.
От неожиданности, глядя на этих здоровенных мужиков, я рассмеялся.
Много позже я сообразил, что эта шутка, как капля воды, содержит в себе основной принцип врачебной и, в чем абсолютно уверен, также и педагогической деятельности: «не навреди».
Но, если мне лично везло на учителей, перед которыми считаю себя в неоплатном долгу, то, к сожалению, не могу этого сказать относительно многих учеников и студентов, кому пришлось столкнуться с обратной стороной педагогической профессии, когда учитель буквально изводит своих учеников, оскорбляя и унижая их при всяком удобном случае, придираясь к любой их оплошности, морально подавляя их.
Я никогда не мог понять, что именно движет этими людьми. Мне кажется, что за этим кроется какая-то врожденная патология, мешающая им разглядеть в ученике личность, порой стоящую на голову выше их по достоинствам. Вероятнее всего именно осознание этого, они ведь люди не глупые, и заставляет их пытаться всячески третировать и принижать своих учеников.
Эта мысль вероятнее всего долго еще не давала бы мне покоя, проявляясь в виде пассивного неприятия ситуации, когда отношения между учителем и учеником выстраиваются по принципу «начальника-подчиненного» или, того хуже, «хозяина-барина, что хочу, то и ворочу», если бы не один телефонный звонок.
Но чтобы вникнуть в суть того, что именно в разговоре, последовавшим за звонком, послужило толчком к переходу от внутреннего душевного переживания по поводу вышесказанного к желанию сделать его достоянием гласности, придется вернуться на некоторое время назад.
Об Иван Ивановиче в качестве сотрудника академии я впервые узнал, когда он оказался в составе довольно солидной, где-то около 15 человек, если мне не изменяет память, группы, сформированной из сотрудников академии для сдачи экзамена на подтверждение знания английского языка. По званию, старший лейтенант, и по возрасту он был самым младшим в группе, состоящей в основном из майоров, подполковников и полковников.
По уровню знания иностранного языка группа получилась очень разношерстной, и это обстоятельство, и тот факт, что все они занимались без отрыва от службы, отразились на посещаемости занятий.
К чести Иван Ивановича, уж не знаю, как это ему удалось, но он оказался единственным, кто не пропустил ни одного занятия. Это – во-первых, а, во-вторых, будучи не в ладах с языком, как и многие другие члены группы, он, как ни странно, оказал всем им неоценимую услугу.
Дело в том, что подготовка к сдаче этого экзамена обычно включает в себя работу с оригинальными материалами по нескольким направлениям: письменному переводу на русский язык текста с использованием словаря, просмотру видео с целью передачи на русском языке его содержания, работа с незнакомым печатным текстом без опоры на словарь и беседа на английском языке по одной из довольно большого списка различных тем.
Группу готовят два преподавателя. На мою долю обычно выпадала работа с видео и письменный перевод.
Основное внимание в аудитории я уделял разбору видеоклипов, а письменный перевод задавал как домашнее задание.
В процессе обсуждения письменного перевода, а затем при работе с видеоклипами Иван Иванович, в отличие от других, не стеснялся, если что-то не понимал, донимать меня вопросами на волнующую его тему. Меня это сначала немного напрягало, но когда я заметил, что остальные слушатели не только не возражают против его вопросов, но внимательно выслушивают мои ответы на них, спросил: может нам стоит сначала разобраться с тем, что не понятно или забыто, а затем уже работать с оригинальными материалами?
Вопрос этот может кому-то показаться странным или даже абсурдным. Но по условиям подготовки к данному экзамену ликбез был исключен из процедуры. И поэтому формально мой вопрос шел вразрез с официальной установкой. Но, исходя из ситуации, я не мог поступить иначе.
Когда получил на это добро всей группы, понял, что явно недооценил Иван Ивановича, не постеснявшегося, в отличие от других, озвучить проблемы, с которыми, в принципе, сталкивается любой, кто профессионально не занимается языком.
В дальнейшем ликбез такого рода лег в основу всех моих последующих занятий при подготовке групп к этому экзамену.
По ходу экзамена, который я принимал вместе с коллегой, выяснилось, что она, в отличие от меня, не только хорошо знала всех офицеров, но, и опять же в отличие от меня, была отлично осведомлена о должностях, которые они занимали в академии, и поэтому экзамен проходил в непринужденной, дружелюбной атмосфере, которая была мне по душе, и которую я сам на протяжении всей моей педагогической карьеры всячески стремился создавать и поддерживать.
Но вот настал черед Иван Ивановича.
Мне трудно объяснить, что именно произошло, но тот, кто вошел и та, что сидела рядом вдруг превратились в совершенно незнакомых мне людей. Иван Иванович, всегда улыбчивый и приветливый, выглядел неестественно натянутым и, я бы даже сказал, потерянным, а коллега из доброжелательной и благорасположенной дамы вдруг превратилась в жесткого, не знающего пощады и явно пристрастного преподавателя.
Обстановка на экзамене резко изменилась, превратившись из благожелательной в полную свою противоположность, а все мои попытки вернуть ее в прежнее русло раз за разом терпели крах.
И по характеру вопросов коллеги, и особенно тону, с каким они задавались - высокомерно-презрительному -, чувствовалось, что парня явно хотят прижать к ногтю, что было мне невдомек, и вот почему: во-первых, Иван Иванович был сотрудником академии, во-вторых, до сих пор оставалось в силе указание бывшего в свое время начальником академии, тогда еще генерал-полковника Константина Васильевича Тоцкого, смысл которого сводился к тому, что до экзамена у преподавателей есть полное право, если на то имеются веские основания, не допускать слушателей к экзамену, вплоть до их отчисления из академии. Но при допуске последних и последующего их провала на экзамене, преподаватели фактически ставили «неуд» сами себе, расписываясь в собственной некомпетентности.
У моей коллеги, в паре со мной готовившей группу к экзамену, такая возможность была, но она ей не воспользовалась.
В результате, так как наши мнения, как членов приемной комиссии, разделились, окончательное решение было за председателем комиссии, начальником кафедры, и оно оказалось в пользу Иван Ивановича.
И таких, как под копирку, экзаменов с участием Иван Ивановича и нас с коллегой, было в общей сложности, насколько помню, четыре.
Но если на первом экзамене моим основным аргументом в пользу Ивана Ивановича был удачный перевод письменного текста, выполненный им к тому же на хорошем русском языке, в отличие от корявого русского некоторых семантически верных переводов, то от экзамена к экзамену таких аргументов становилось все больше и больше, а на последнем, четвертом, экзамене его работа с материалом видеоклипа вообще была признана лучшей в группе.
На лету схватывавший языковые закавыки, он обладал еще и умением быстро учиться на своих ошибках.
По работе мне довольно часто приходилось пересекаться с Иваном Ивановичем в академии. Однажды, где-то в перерыве между первым и вторым экзаменом, когда я, торопясь куда-то, сбегал по лестнице, услышал, что меня окликают по имени-отчеству. Я обернулся и Иван Иванович, который стоял на верхней лестничной площадке, показал мне жестом, чтобы я подождал, пока он спустится.
Выяснилось, что ему очень хотелось поделиться со мной новостью: в тот день он защитил кандидатскую диссертацию. С чем я его, естественно, и поздравил.
Спустя какое-то время Иван Ивановича перевели из академии на другую работу, о чем я узнал, когда в один из его приездов по делам в академию мы случайно столкнулись на КПП.
Кода шел к концу уже второй год с тех пор, как меня, не продлив со мной контракт, «ушли» из академии на пенсию, неожиданно раздался телефонный звонок. В трубке звучал вроде бы знакомый голос, но чей был этот голос, я сначала не смог определить:
- Вы что, не узнали меня? Это я Иван Иванович.
- Голос знакомый. Теперь ясно чей. Что-нибудь случилось?
- Да нет, все в порядке. Просто хотел узнать, как у вас дела?
Мы немного поговорили о моем житье-бытье на пенсии, после чего я, естественно, спросил:
- А как дела у вас?
- У меня все в норме. Недавно полковника получил.
- Да вы что! Здорово. Поздравляю.
Это известие было настолько неожиданным видимо еще и потому, что в моем представлении он все еще оставался старшим лейтенантом, и скорее всего мой следующий вопрос мог показаться ему глупым:
- А сколько же вам лет.
- 38.
- Сколько, сколько?
- 38.
- Ничего себе! Слушайте, да в таком темпе и до генерала дойти можно!
- Не исключено.