И какой же русский не любит быстрой езды?
1
Давеча на конференции, посвящённой творчеству Николая Полевого, один из докладчиков выступил по теме «Полевой о Гоголе и квасном патриотизме».
Главная мысль выступления – Полевой не понял жанровых особенностей «Мертвых душ», того факта, что это именно ПОЭМА – и это вовсе не шутка! И оттого вся его критика гоголевского шедевра поверхностна и не содержит никакой ценности.
Что ж, мысль вполне ожидаема. По той, прежде всего, причине, что докладчик родился, вырос и сформировался в той среде, где Гоголь – однозначно авторитет и гений, и все его творения – не иначе как незыблемые шедевры. Тут помимо литературоведов хорошо поработали наши театралы и кинематографисты. И не только докладчик – все мы, а также наши родители, дедушки и бабушки, выросли в этой неизменной среде, воздействие которой кардинально отразилось на коллективном сознании и бессознательном.
И потому взглянуть беспристрастно на литературную полемику первой половины XIX века, найти корень проблемы в противостоянии Полевой vs Гоголь человеку с закваской советской школьной программы крайне трудно, но… всё же возможно.
Для начала нужно уяснить тот факт, что Полевой находился совсем в другой, чем мы, ситуации – в отношении и самого Гоголя, и его романа он был свободен от давления вековых стереотипов. И в отличие от нас смотрел на этот текст… просто как на ещё одно литературное произведение. И видел не то, что видит в нём коллективное советское бессознательное, а то, что содержится там на самом деле.
Чем так любы советскому уму «Мёртвые души» или тот же «Ревизор», а также опусы Салтыкова-Щедрина? Понять это нетрудно, достаточно увидеть, например, начало кинокомедии Гайдая «Инкогнито из Петербурга». Грязь, свиньи, разломанные мосты и кукарекающий государственный герб Российской империи. Вот такой была главная установка: такой – и никакой иной – нужно было представлять жизнь в России до революции.
Полевой сам жил в том времени – при этом он не отличался каким-то особо радужным видением. Однако его литературная программа состояла в том, чтобы отображать жизнь во всём многообразии. И при всей трагичности земного бытия в основе каждого литературного произведения должны находиться высшие ориентиры. И это не идеи социальной революции, а отблески Мира Горнего. Без этого искусство теряет свой смысл, своё назначение. Превращается в антиискусство. Вот в чём суть отношения Полевого и к «Мертвым душам», и к «Герою нашего времени».
Но мы вовсе не призываем безоговорочно соглашаться со взглядами Полевого, цель в другом – понять его позицию, его установки. И в нашем случае это не Полевой не понял Гоголя, а докладчик не понял Полевого.
А теперь непосредственно о романе «Мёртвые души» и посвящённой ему критической статье Полевого…
2
«Начнем с содержания – какая бедность!». Такое заявление с ходу поражает сознание человека, с детства впитавшего в себя убеждение, что «Мертвые души» и «Ревизор» – это нечто гениально-незыблемое, о котором следует говорить только с придыханием (сознавая свою ничтожность перед величием творца).
Но закавыка в том, что этот момент относится не к содержанию гоголевских опусов, а к представлению о них. И впитавшие Гоголя как воздух – в плоть свою и кровь – читают его, но не видят, не понимают что читают. Они воспринимают не то, что он написал, а то, что про него написали за 200 лет. Реальная суть подменяется представлениями о ней.
Если же сбросить всю лапшу (пасту), навешанную за 200 лет, тогда и увидишь именно то, о чём писал Полевой. Например, фабульную слабость: ««Мертвые души» сколок с «Ревизора»: опять какой-то мошенник приезжает в город, населенный плутами и дураками, мошенничает с ними, обманывает их, боясь преследования, уезжает тихонько, и – «конец поэме!»»
Ну и что здесь не верно? Именно в этом заключается вся фабула и – что самое интересное! – всё содержание данного опуса. Да-с, и все «великие смыслы», которые наплодили наши доморощенные литературоведы – не иначе как высасывание из пальца, то бишь из собственного воображения.
Приходилось читать, что якобы идею об афере с «мертвыми душами» Николай Василичу подкинул не кто иной как Александр Сергеич. Не знаю, так ли это, однако сама по себе эта идея ещё не фабула, а только мотор для фабулы. Но мотор чего? Сатирического либо плутовского романа. Что в принципе Гоголь и попытался осуществить в первом томе своего произведения.
Перед нами что? Гротеск, сатира, здесь нет реалистичных полнокровных людей, здесь карикатуры. Манилов – это не полноценный человек, а доведённая до абсурда одна черта характера. Так же и другие помещики: Собакевич, Ноздрев, Плюшкин, Коробочка. В то же время Чичиков – это показательный плут, тогда как чиновники города N – люди чисто внешние, без внутреннего наполнения, без проникновения вовнутрь.
Но по причине их плоскости там и нет никакой особенной глубины. Читая сегодня «Мёртвые души» в очередной раз, находишь уже известные шутки, в том числе ставшие афоризмами: «По мне лягушку хоть сахаром облепи, я ее есть не буду». Но ничего более, никаких новых горизонтов не открывается. Ну, проехались мы ещё раз вместе с Чичиковым, убедились, что Манилов любит посюсюкать, Собакевич – вкусно закусить, а Ноздрев – затрахать ближнего вусмерть, ну и что дальше? Так же как и с «Ревизором» – больше ничего.
Интересно, что в отличие от своих почитателей это понимал и сам Гоголь…
3
«В критиках Булгарина, Сенковского и Полевого есть много справедливого, начиная даже с данного мне совета поучиться прежде русской грамоте, а потом уже писать, – отмечает НВ в 1843 году. – В самом деле, если бы я не торопился печатаньем рукописи и подержал ее у себя с год, я бы увидел потом и сам, что в таком неопрятном виде ей никак нельзя было являться в свет».
Главная беда советских гоголеведов состоит в неумении и нежелании учитывать тот факт, что объектом их исследования является вовсе не железобетон и не бронза, а – особо нервным рекомендую дальше не читать! – человек со сдвинутой крышей, неадекватный человек. Речь идёт о таком явлении как сдвинутый центр тяжести, который НВ судорожно искал на протяжении всей своей земной жизни.
Именно этим объясняются все его зигзаги, вплоть до тайны смерти и погребения. Именно этим объясняются и все его шараханья в отношении к собственным произведениям. Это ведь только нам, советским гражданам, всё понятно в произведениях Гоголя. Ему же самому было далеко не всё понятно.
Оттого и аллегорическое прочтение «Ревизора», которым он привёл в полное смущение беднягу Щепкина. Оттого и замысел на три тома его «поэмы», где каждая из трёх частей должна соответствовать структуре дантовской «Комедии» – Ад, Чистилище, Рай. Представляете себе преображенного Чичикова в раю?
Оттого и переход во втором томе на реализм и связанные с этим сложности, в результате чего вконец запутался – сжёг всё к чёрту – и выдал на гора «Выбранные места из переписки с друзьями», чем привёл в неистовство вчерашних своих друзей.
И надо сказать, что самую большую гадость – то, что в народе называется медвежьей услугой, – сделали Гоголю его почитатели. Сперва это была компания Аксакова плюс Белинский с навязчивой идеей о «натуральной школе», затем непобедимая армада советских критиков с единственно правильным учением в мозгах.
Благо, что сам НВ оставил ключ-завещание в виде «Выбранных мест из переписки с друзьями» и сохранившегося в черновиках ответа на пресловутое письмо Белинского.
Но самое важное для нашей темы состоит в том, что именно на несоответствие посыла и результата – на сдвинутый центр тяжести! – и указывает Полевой в своей критической статье о «Мёртвых душах».
4
И здесь мы выходим на ту трагическую развилку в истории как русской литературы, так и всей истории России, когда произошёл отказ от того пути, который предлагался Полевым, а на пьедестал в качестве ориентира возведён – нет, не сам Гоголь! – а его роман «Мёртвые души». И что очень важно – роман незаконченный.
Нельзя исторический процесс сводить к схеме, но никуда не деться от того факта, что именно возобладавшее во 2-й половине XIX века социал-демократическое направление в конечном итоге привело Россию к катастрофе 1917 года. Другой вопрос, что для одних это катастрофа, а для других – рождение их родного государства, новой страны... но нас интересует совсем другое. А именно: постижение природы вещей, а стало быть и исторического процесса через литературу, через понимание её смысла, её вещества.
Дело в том, что Полевой буквально за руку поймал начало процесса превращения вещества в антивещество. А сгущаться оно начало именно в Гоголе и Лермонтове – в «Мёртвых душах» и «Герое нашего времени». Полевой, как человек душевно и духовно абсолютно здоровый, сущностно – если хотите, экзистенциально – почувствовал зарождение гнили, болезни, опасность которой состояла прежде всего в том, что именно её, болезнь, возведут в основу. БОЛЕЗНЬ В ОСНОВУ – вот в чём главная беда!