В 1916 году моя мать перенесла менингит. Крепкий организм переборол тяжкий недуг. Только левой рукой она стала плохо владеть. Известный в те времена тихвинский врач Казимир Львович Гусаковский сказал:
– Постараюсь я тебе, Зинаида, вылечить руку новым средством. Но ты должна каждый день приходить в больницу на электризацию.
Мы с сестрой водили ослабевшую мать в больницу за Богородицкий мост. Однажды идём мы по Новгородской улице, мимо трактира Медведева, а напротив, у лавки Самукова, стоит большая очередь. Женщины стучат в дверь и кричат озлобленно:
– Почему лавка закрыта? Открывайте, а то двери сломаем.
Мать остановилась послушать. Вышла сторожиха Дарьюшка.
– Бабы, лавку не откроют. Говорят, сегодня какой-то царский день.
– A-а, царскому пащенку именины, а наши дети должны без сахару сидеть?
Тут подошел полицейский надзиратель Горский.
– Что кричите? Р-разойдитесь! Сегодня тезоименитство...
Не давая женщинам опомниться, надзиратель схватил за руку кричавшую громче всех Машу Шилову, чтобы вести в полицию. Тут наша мать не выдержала:
– Бабы, вы что же? Все кричали, а одну даёте в полицию вести! Не давайте!
Опомнившись, женщины вырвали Машу из рук Горского. Тот, разозлённый, уцепился за мать и стал её так дергать, что она чуть не упала. Девочки закричали. Я укусила полицейского за руку, но получила удар ногой. Ругаясь, Горский притащил мать в полицию.
– Примите бунтовщицу!
Руки матери были в кровоподтеках. Нас, громко ревевших, вытолкали на улицу. Мы побежали в больницу, к доктору.
Казимир Львович не очень-то боялся полиции. Он позвонил по телефону.
– Говорит Гусаковский. У вас Зинаида Шишпанова? Что? Посажена за подстрекательство к бунту? Какая нелепость! Так вот. Она недавно приехала из Петрограда, из Обуховской больницы, где была в буйном помешательстве. Сейчас ходит на лечение в мою больницу. Предупреждаю вас: вы не имеете права сажать ее в общую камеру, раздражать и тем более бить. Если она снова помешается, я подам на вас в суд. И еще: вы должны водить ее ежедневно в больницу на лечение. Да, хотя бы с городовым. Доложите начальнику господину Веригину.
С доктором Гусаковским считались. Мать поместили в телефонную комнату приёмной. Каждый будний день городовой доводил её до Богородицкого моста, а сам оставался в полосатой будке постового. Мать шла в больницу, там ей делали электризацию руки. Потом она заходила к кухарке богачей Бровцыных. Знакомая кухарка поила её кофейком с плюшками. Потом мать возвращалась в своё место заключения. Дочки всегда провожали её.
Наш старший брат Костя ежедневно писал в разные инстанции прошения и заявления о том, что «тихвинский надзиратель Горский схватил больную мать» и что её без суда и следствия держат в полиции. Начальник полиции Веригин, с виду добродушный человек, уговаривал Костю:
– Молодой человек, она у нас как на даче. Посидит недели три для науки и домой придёт.
Начальник тюрьмы Городецкий, человек с тёмным злым лицом, грубо говорил:
– А что же ты хочешь? Да такую надо на каторгу!
Земский начальник Унковский разводил руками:
– Ничем помочь не могу...
Из губернии не отвечали. Костя плакал бессильными слезами: «Фараоны! Сволочи!» Отец стал молчаливым и злым.
Кончалась третья неделя «отсидки». Мать часто вставала в дверях телефонной комнаты и наблюдала за тем, что делается в полиции. Если городовой пытался затолкнуть ее обратно и закрыть дверь, она ставила ногу на порог и возражала: «Не имеете права». Дежурный, выполняя приказ начальника полиции, говорил: «Оставь её, она сумасшедшая».
Однажды поздно вечером мать услышала возню в приёмной и вышла за порог. На неё уже не обращали внимания, привыкли.
На деревянном диване лежал мертвецки пьяный мужчина в чёрном суконном костюме. Дежурный полицейский и городовой достали из его карманов два бумажника. В одном из них были деньги. Мать увидела четыре «катеньки» (сотенные) и ещё много мелких ассигнаций.
Полагалось составить акт на деньги в присутствии свидетеля – кого-нибудь из заключённых в камере. Полицейские заслонили стол от матери, быстро написали акт и позвали из камеры бездомного старика Северова. Мать увидела, как Северову сунули в руку целую «красненькую» – десятку, и он подписал акт. Пьяного вынесли в камеру.
Мать не спала всю ночь, ждала, когда проснется человек, ограбленный полицией. Часов около шести утра в приемной начался шум. Мать открыла дверь. Мужчина стоял на коленях, умолял:
– Ваши благородия, отдайте мне деньги ради Христа. Это казённые деньги. Было пятьсот восемьдесят рублей двадцать одна копейка по ведомости, а не триста рублей. Я артельщик, сегодня надо платить жалованье. Пил я на свои.
В приемную вошли двое – начальник полиции и штатский. Тут мать закричала:
– Требуй свои деньги! Я видела, что в бумажнике было рублей пятьсот.
Пьяница вскочил:
– Братцы, слышали? Отдайте мои деньги, вот свидетельница.
– Это сумасшедшая баба, – хотел затолкнуть её в комнату дежурный.
Но начальник, уже побаивавшийся революции и желавший казаться либеральным, строго сказал:
– Не троньте. В чём дело?
– Да вот, ваше высокородие, пьяного вчера подобрали. Пропил казенные деньги, а теперь с нас требует. Вот его бумажник, вот акт, подписанный свидетелем из камеры, что было триста рублей.
– Приведите свидетеля, – приказал Веригин. Как только вошел заспанный Северов, мать закричала ему:
– Я с тобой последним куском делилась. Скажи, за что тебе десятку сунули.
Северов задрожал, вытащил из кармана «красненькую», бросил на стол и с отчаянием крикнул:
– Подавитесь вы своей десяткой! Больше денег было, чем записано. Вот и дали.
В тот же миг от толчков полицейских Северов полетел вниз по лестнице, в камеру, а мать в телефонную, и двери захлопнули. Но было слышно, как Веригин орал на полицейских:
– Вы что же, подлецы, делаете, закон нарушаете? Сейчас же отдать все деньги господину артельщику.
Через некоторое время тот, как видно, получив свои деньги, униженно поблагодарил начальника и поспешил унести ноги.
Веригин, состроив добродушную улыбку, открыл телефонную комнату.
– Ну что же, Шишпанова, ты, кажется, отсидела свой срок. Можешь идти домой. Городовой, проводите ее на Новгородскую.
Когда мать уходила, она услышала слова начальника полиции, который поторопился распечь дежурного:
– Вы скоты, мерзавцы, не могли сделать всё как следует?
А через два дня к нам в дом еле приполз Северов, весь избитый.
– Николаевна, умирать мне, верно, придется, – сказал он матери. – Ногами все печенки отбили.
– Зато совесть чистая. Если бы не доктор, и меня бы тоже так отделали. Поешь да ляг поспи, вечером натру камфарным маслом.
Трудовая слава. – 1975. – № 141, 30 авг.
