Традиционно этот фильм и произведение Булгакова расценивается как культурно-идеологический приговор «люмпену» в образе Шарикова, которого актёр Владимир Толоконников талантливейшим образом сделал и незабываемо смешным, и предельно отвратительным, и до ужаса угрожающим как явление, как «красный террор» бездушных тварей пролетарской революции.
Однако, бонзы советской диктатуры свободы-равенства-братства увидели в булгаковской картине жизни пост-монархической интеллигенции совсем другое: открытую тенденцию образованного класса насильственно поучать «социально неразвитые слои населения», дидактический террор старой системы «устоев». Булгакову удалось сделать пропагандистский шарж на острую враждебность интеллигенции к наивному и грубоватому «хаму», который служит в «очистке» от бытовой сомнамбулической инертности зажиточных высокомерных «профессоров», которых воплотил в себе г-н Преображенский, старорежимный «демиург», в ни с чем не сравнимом исполнении Евгения Евстигнеева.
Такие как Преображенский и его помощник Борменталь (Борис Плотников) не стремились улучшить мир, они хотели очистить его от скверны «слишком животного человеческого». Стирая грань между человеком и животным, они в самой циничной манере демонстрировали превосходство схоластической науки над всеми другими формами человеческого общежития. «Собачье сердце» — это пародия на ложное превосходство технократов в деклассированном сообществе нового типа. И действительно, профессор Преображенский и доктор Борменталь изображены в ареоле «аристократов духа», спасающих Россию, продавшуюся большевикам в образе нищей девушки-гимназистки машинистки Васнецовой (Анжелика Неволина).
Криминальный характер «экспериментаторов» никуда не исчезает после неуклюжего следствия и «отсутствия состава преступления». Но ещё более убедительным для того времени остаётся чудовищная безнравственность «инженеров человечности», которые не испытали ни малейшего угрызения совести и чувства вины после вивисекции Полиграфа Полиграфовича Шарикова, фактически своего коллегу «по очистке» человечества от скверны инаковости.
Рецензентам Булгакова должно было понравиться то, что в профессорской среде нет ничего положительного, кроме дворянских манер, элегантных костюмов, консервативного пафоса и демонстрации бытового комфорта, который так неприятно оттеняет «невоспитанный» человек нового типа «от помойки». На горьком опыте рафинированные представители менторского класса убеждаются в том, что не всякий ближний – это человек, достойный существования рядом с ними. Их пренебрежение «претензией» на жизнь низшего сословия, не живущих «культурно» — это предисловие к классовой ликвидации профессоров Преображенских, которые благодаря своим связям, возможно, успеют купить билет на «философский пароход».
Лев Давидович Троцкий, очевидно поклонник Булгакова, в интервью американской журналистке Стронг назвал идеологическую обструкцию «гнилой интеллигенции» гуманизмом по-большевистски: «Мы этих людей выслали потому, что расстрелять их не было повода, а терпеть было невозможно».
Идея социальных реформ через внутренние преобразования просвещённой публики, взалкавших интеллигентской мысли и привела к Октябрьскому перевороту 1917 года.
Нарциссизм и снобизм «интеллектуалов» было и остается деструктивной идеологической функцией «особого права», источником подрывной деятельности анархически ориентированной молодёжи и их вдохновителей типа нашего профессора Зубова.
Конечно же, новое большевистское представление о человеке – это не шариковы и не швондеры. Герои нового времени – это семья Турбиных и их круг людей чести, способных взять на себя ответственность за новую Россию. Пьесу Булгакова «Дни Турбиных» Иосиф Сталин смотрел около 30 раз. Достойный враг, «преобразованный» в союзника, ценился выше каменнолобых «интеллектуалов», стремящихся к утверждению своей правоты любой ценой и вопреки жизненных законам диалектики.
Ленинцы-сталинцы были приверженцами антиинтеллектуализма в общественной мысли. Они последовательно утверждали народные идеалы государственных преобразований в идеологии и искусстве: волевое усилие самопреодоления, трудовой и воинский подвиг, историческое сознание и политическое единство вопреки индивидуалистическим тенденциям в просвещении и общественной жизни, экономических отношениях и культуре коллективных ценностей.
У профессора Преображенского и доктора Борменталя нет собеседников. Монологи профессора во время обеденной «мистерии» под графинчик водки и горячую закуску как у Тестова или в «Славянском базаре» — это поминки по мещанскому быту навсегда уснувшей империи.
Глубинная идея Булгакова, творившего для нового режима, в том, что именно такие как профессор Преображенский создали «материал» для социальной революции, начинённой взрывчаткой неудовлетворённой спеси интеллигенствующего мещанского болота, исключительно ярко изображенного М. Горьким в «Жизни Клима Самгина».