«Кто мог предположить в часы торжественного открытия фестиваля [1968 года], что очень скоро его сорвут, объявят вредным, ненужным, несвоевременным? …
Уже в первые дни из Парижа стали поступать тревожные вести: забастовки на заводах, студенческие волнения, схватки с полицией в Латинском квартале. Но фестиваль продолжал жить в привычном ритме. «Утренняя Ницца» заполняла свои страницы светской хроникой и портретами звезд. Обсуждали туалеты, прически, взвешивали шансы на успех Алена Рене, Янчо, Дзурлини.
Тем временем в Канн нагрянули из Парижа эмиссары «Генеральных Штатов французской кинематографии» — так в стиле декретов Великой французской революции подписали манифест о реформе национальной кинематографии левонастроенные радикальные интеллигенты. В числе прочих было требование,— в знак солидарности с бастующей Францией закрыть буржуазный Каннский фестиваль как не соответствующий своему назначению.
Осуществить эту акцию Генеральные Штаты поручили режиссерам Жан-Люку Годару, Клоду Лелюшу и Франсуа Трюффо. …
Перед началом утреннего просмотра для прессы конкурсного испанского фильма Годар объявил со сцены, что Каннский фестиваль немедленно прекращает существование.
Ошеломленный зал Дворца кино улюлюкал, свистел, аплодировал.
От Джеральдины Чаплин, исполнительницы главной роли в испанском фильме, требовали отказаться от его показа.
Взволнованный представитель дирекции фестиваля Фабр Ле Бре пытался восстановить порядок. …
На сцене началась потасовка, сильно смахивающая на кинематографическую, хотя Трюффо и схлопотал удар по носу, а Годару сбили очки, и он, встав на четвереньки, близоруко шарил по полу. «На улицах демонстрации начинаются, во Дворце кино демонстрации прекращаются», — сострил кто-то из журналистов. …
Просмотры прекратились. Через каждые три часа дирекция выпускала для прессы бюллетени о положении дел, лаконичные, как сводки с поля боя. Последнее я вынул из своего пресс-блока 20 мая.
Все было кончено. Из-за невозможности обеспечить нормальные условия показа фильмов и с согласия иностранных участников дирекция доводила до сведения, что фестиваль закрывается.
… Несколько часов назад последним рейсом самолета перед началом всеобщей забастовки пилотов «Эр Франс» из Парижа прилетели режиссер Александр Григорьевич Зархи и две исполнительницы главных женских ролей в его фильме — Татьяна Самойлова и Анастасия Вертинская.
Зархи сбит с толку, обескуражен, обижен. Завтрашней премьеры не будет. А он ждал, готовился. И девочки тоже. Какое, черт возьми, невезение...
— Напротив, удача! Считайте, что вам повезло, — веско сказала Симона Синьоре. — Есть вещи поважнее фильмов. Попали к нам в такой момент, когда французы вышли на улицу. Рабочие, студенты заявляют о своих правах. Это стоит увидеть своими глазами. Но, разумеется, не здесь, не в каннском Дворце кино.
Мне понравилась прямота Симоны, ее откровенность, убежденность. Такой она мне казалась в своих фильмах. Поднявшаяся Франция — вот главное.
Правда, скандальное закрытие фестиваля в Канне Симону коробило. Грубая спекуляция. Заранее отрепетированное и плохо разыгранное зрелище! И все это при участии трех знаменитых режиссеров... Сколько фильмов вы успели посмотреть во Дворце кино? Десять? Двенадцать? А сколько осталось? Тоже с десяток. Хороший улов для коммерциалов! Поверьте, они свое не упустят. Какая реклама: «Фильмы, не показанные в Канне». Публика пойдет. …
Авторитет фестиваля не поколебался. Он был и остался средоточием мирового кино. «Вчерашние» возмутители спокойствия, не ленясь, представляли на очередные кинопросмотры новые фильмы. Я видел, как в дни своих премьер бывшие бунтовщики торжественно поднимались по мраморным ступеням в зал Дворца кино, который они же сами грозили сжечь. «Дворцовый переворот» завершился «хэппи-эндом». А десять лет спустя Франсуа Трюффо сказал в интервью французскому журналисту: «Мне не нравится в левых интеллигентах то, что, по моему ощущению, они часто придерживаются левых взглядов только для того, чтобы показать себя молодыми и революционно настроенными» (Галанов Б. Когда в Канне дул мистраль Экран. 1991. 16: 27).