В своем тенденциозном монтаже главной темы номера — «Дом» — шеф-редактор РП Игорь Мартынов уверяет, что не всякие квадратные метры, где можно перекантоваться, вправе считаться домом. И допускает огульные обобщения, в основе которых видится личное фиаско, которое он некогда потерпел на тех квадратных метрах, из-за чего они и не стали его домом.
Дом — это место, куда вернется Одиссей, даже если территориально преуспел, был латифундиями не обижен, ему одна — как ее? — одна только Цирцея сколько гектаров подкинула! На тебе, Одиссей, на, Улисс! А он опять за свое — домой хочу, туда, где ожидающая прядет и распускает нити; где не только строение, но пространство. Вот что такое дом: там, где возможность полного уединения. И дворик свой, и ворота, и деревья в саду — мир в миниатюре. Подмечена мыслителем мистическая связь между ребенком и отдельно стоящим домом, «словно это увеличенное чрево, куда ребенок переселяется после рождения». Дому требуется отдельность и полнота самообеспечения, чтобы все нужное для жизни находилось внутри, в утробе самого жилища. Дом не только покой и радость. Для взрослых его обитателей это прежде всего забота и тревога. Потому что только в собственном доме начинаешь понимать, какой это хрупкий напряженно работающий организм со своими нервами и сосудами — электрическими, отопительными, охладительными, водопроводными системами. «Дом — как живое существо: несет свое сердце и пульс в собственном теле. Хозяин постоянно ощущает в себе биение этого пульса как не просто врач, но донор, тело которого подключено к телу пациента» (Михаил Эпштейн). А вот квартира — совсем не то, куда бы рвался Одиссей. Квартира — вырезка из дома, подвешенная в воздухе. Абстрактная коробка без крыши и фундамента, фантом, корчагинское огрубение. Павке безразлично, где жить — в бараке, в коммуне, в комнате: «Несколько дней в Москве они жили в кладовой архива одного из учреждений, начальник которого помогал поместить Корчагина в специальную клинику». Квартира обезжизнена, имея жизненный центр где-то вовне — в котельной, в диспетчерском узле, о котором заботится кто-то другой, не сам жилец. Квартира не может быть островком личной свободы — в ней ничего не зависит от тебя. Там нет свободы, где нулевая ответственность. «Квартирный вопрос испортил их», — констатирует Воланд в Москве, хотя образцовая классика многоквартирного подхода, конечно, СПб, где любое здание — как клавиша из траурного марша Шопена. Не нужно слез из глицерина — кислотный дождь всегда в ассортименте. Колодцы дворов как бронхи курильщика на просвет. Бледный всадник, медные люди. Питерский стиль — загробный, не зря московский озорной гуляка именно здесь расчехляет бритвенный набор в «Англетере», а влюбленный студент непременно повезет сюда кралю, чтоб именно в СПб неприкаянном, на контрасте, одарить ее своим простым человеческим теплом, исполняя функцию дома. Но не всегда получается отогреть. Помню Волковский погост еще собчаковских времен, «Литераторские мостки» на улице Расстанной. С большой потерей сил дотянули до коллекционных экземпляров — террористка Вера Засулич, изобретатель водки Менделеев, зять его Блок... Там я решился почитать ей что-нибудь из себя, но она не стала и слушать:
— Хороший поэт — мертвый поэт. Остальные притворяются.
«Умереть, что ли?» — подумал я, но спохватился: да вон их сколько, полный Некрополь. Все места заняты! Лучше уж пожить еще, чтоб хоть чем-то отличаться от классиков, избежав дешевого эпигонства. Оно, конечно, питерский принцип подбора квартирантов понятен: предпочтительно иметь дело с усопшей массой. Организована, проста в хранении, не меняет позиций. На таких действительно можно если не положиться, то уж точно опереться. А если ты державник, то бери глубже, втягивайся в Бобок.
— Я понимаю все преимущества, но — пас.
— Это малодушие и трусость, — сказала она. — «На Васильевский остров я вернусь приду??? умирать» — вот как поступает поэт. А ты даже на это не способен.
— Поехали домой?
— Фу, какой трюизм. Хуже того — проза.
Она ушла, рвя коммуникации. А я поплелся на Обводный — там было ветрено и ни души, только Блез Паскаль un peu разрядил обстановку: «Я неоднократно размышлял о том, сколько беспокойств, опасностей и невзгод навлекают на себя люди, живя при дворе или сражаясь на войне… и пришел к выводу, что главная беда человека — в его неспособности к домоседству».
Пора домой.
Колонка опубликована в журнале "Русский пионер" №114. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".