Во время действия романа (примерно 1819-1825 годы) женщина - читатель довольно новый. Ещё в 70-х годах XVIII века далеко не все считали чтение приличным занятием для женщины, что уж говорить о незамужних девушках. Особенно если дело касалось провинции. Написанный в 1783 году “Недоросль” хорошо отражает это явление: госпожа Простакова, как мы помним, читать не умела, а получение Софьей писем считала делом крайне неприличным. Не стоит воспринимать это только как сатирическое преувеличение: Простакова в этом мнении была не одинока.
С появлением в России сентименталистских романов чтение быстро завоевало женскую аудиторию. Мать Татьяны уже была “от Ричардсона без ума”, хоть и “не потому, чтобы прочла”. Классика сентиментализма была ей знакома по пересказам кузины из Москвы, но в романе есть прямые указания на то, что писать она уже умела.
Татьяна, как представительница следующего поколения, уже полностью зависела от книг как источника знаний о мире. Вспомним, что думая об Онегине, она неоднократно возвращается к двум формулам: идеальный суженый и злодей-искуситель. Представления Татьяны о роли мужчины стали результатом сформированного у неё романно-фольклорного мышления.
Но обо всём по-порядку. Начнём с фольклора. Некоторые детали романа, вроде увлечения иностранными романами или того факта, что письмо Татьяна писала по-французски, затмевают в памяти важнейшую для понимания образа героини народную стихию. Напомним, что Пушкин называл Татьяну "русской душою", а такой внимательный читатель как Достоевский и вовсе посвятил ей значительную часть своей знаменитой "пушкинской речи":
Не такова Татьяна: это тип твердый, стоящий твердо на своей почве. Она глубже Онегина и, конечно, умнее его. Она уже одним благородным инстинктом своим предчувствует, где и в чем правда, что и выразилось в финале поэмы. Может быть, Пушкин даже лучше бы сделал, если бы назвал свою поэму именем Татьяны, а не Онегина, ибо бесспорно она главная героиня поэмы. Это положительный тип, а не отрицательный, это тип положительной красоты, это апофеоза русской женщины, и ей предназначил поэт высказать мысль поэмы в знаменитой сцене последней встречи Татьяны с Онегиным. Можно даже сказать, что такой красоты положительный тип русской женщины почти уже и не повторялся в нашей художественной литературе - кроме разве образа Лизы в "Дворянском гнезде" Тургенева.
О каких народных источниках характера героини пишет Пушкин? Здесь назвать конкретные тексты трудно, так как в романе мы находим скорее общие указания вроде подблюдных песен или страшных рассказов, которым отдавала предпочтение наша героиня:
Татьяна верила преданьям
Простонародной старины,
И снам, и карточным гаданьям,
И предсказаниям луны.
Ее тревожили приметы;
Таинственно ей все предметы
Провозглашали что-нибудь,
Предчувствия теснили грудь.
Знакомство с фольклором, скорее всего, произошло с помощью няни - как же можно не обратить внимание на этот образ, когда речь идёт о Пушкине.
- О чем же, Таня? Я, бывало,
Хранила в памяти не мало
Старинных былей, небылиц
Про злых духов и про девиц;
Ещё одно свидетельство - сон Татьяны из пятой главы. Нет смысла комментировать каждый его образ отдельно: весь он представляет собой сочетание традиционных песенных и сказочных элементов. Интересна здесь фигура Онегина - одновременно воплощение тех самых двух традиционных для фольклора образов: героя-спасителя и злодея-искусителя.
С такой точки зрения Татьяна и рассматривает Онегина до седьмой главы. Так как жизнь в романе сложнее этих антиномий, героиня долго не может найти точку опоры для понимания характера Евгения. После отправки письма она ожидает либо счастливого сказочного финала, либо того, что коварный злодей её погубит. Но не происходит ни того, ни другого.
Кто ты, мой ангел ли хранитель,
Или коварный искуситель
Онегин не оказывается идеальным суженым, но, тем не менее, поступает честно: никому не рассказывает о письме, спокойно говорит с ней об отсутствии ответных чувств и не пытается воспользоваться ситуацией. Такое поведение показывает ложность шаблонов не только сказочных персонажей, но и героев сентиментальных романов, которые составляли вторую часть картины мира Татьяны.
Теперь с каким она вниманьем
Читает сладостный роман,
С каким живым очарованьем
Пьет обольстительный обман!
Счастливой силою мечтанья
Одушевленные созданья,
Любовник Юлии Вольмар,
Малек-Адель и де Линар,
И Вертер, мученик мятежный,
И бесподобный Грандисон,
Который нам наводит сон, -
Все для мечтательницы нежной
В единый образ облеклись,
В одном Онегине слились.
X
Воображаясь героиной
Своих возлюбленных творцов,
Кларисой, Юлией, Дельфиной,
Татьяна в тишине лесов
Одна с опасной книгой бродит,
Она в ней ищет и находит
Свой тайный жар, свои мечты,
Плоды сердечной полноты,
Вздыхает и, себе присвоя
Чужой восторг, чужую грусть,
В забвенье шепчет наизусть
Письмо для милого героя...
Но наш герой, кто б ни был он,
Уж верно был не Грандисон.
Назовём несколько имён авторов и названий произведений, упоминаемых в связи с кругом чтения Татьяны.
В первую очередь это Ричардсон и Руссо. Сэмюэл Ричардсон - английский писатель, родоначальник сентиментализма и популяризатор жанра эпистолярного романа. Самые известные из них: "Памела, или Вознаграждённая добродетель", "Кларисса, или История молодой леди" и "История сэра Чарльза Грандисона". В "Евгении Онегине" мы регулярно встречаем как имя автора, так и его героев.
Ричардсон подарил нам те самые два уже литературных прототипа, с которыми Татьяна безуспешно пытается сравнивать Евгения. Ловелас - известный образ коварного соблазнителя из романа "Кларисса". Грандисон - герой одноимённого романа, образец идеального джентльмена. Во взглядах на разнообразие мужских характеров фольклорные тексты и сентиментализм оказались единодушны.
Жан-Жак Руссо - второй важнейший автор эпохи сентиментализма, но уже во французской литературе. Помимо этого - философ эпохи Просвещения, автор идеи об общественном договоре, сторонник естественного права, культа природы и чувств. Если говорить о литературе, то главный его роман - "Юлия, или Новая Элоиза". Здесь всё по канонам сентиментализма: много эмоциональных восклицаний, поэтические картины сельской местности, благородные герои. С "Евгением Онегиным" эту книгу роднят и некоторые подробности сюжета.
Упомянутый в цитате выше Малек-Адель - герой менее известного французского романа "Матильда, или Крестовые походы" - ещё один пример идеала девушек начала XIX века, наряду с Поставом де Линаром.
Если говорить о количестве, то круг чтения Татьяны в разы превышает Онегинский (по крайней мере, тот, что указан в романе). Но здесь не имеет смысла комментировать каждое имя, так как все они представляют типичный для сентиментализма и преромантизма список. Знакомства с одним-двумя текстами будет достаточно для общей картины.
Главным выводом для нас остаётся то, что Татьяна, как и Онегин, осознанно или нет, строила свою жизнь по литературным образцам. Это было абсолютно нормальным явлением для эпохи романтизма, пропагандировавшего "жизнетворчество" - построение сюжета жизни по аналогии с художественным текстом.
То же письмо Татьяны полностью состоит из общеизвестных книжных оборотов, что ни в коем случае не указывает на его искусственность. Соотносить свои мысли с книжными образцами было стандартным способом поведения.
Вот так в общих чертах в романе представлен литературный и культурный фон воспитания Татьяны. Она одновременно и "русская душою", суеверная, близкая к народу сельская девушка, и пишущая по-французски увлечённая читательница книжных новинок.
А в последней части мы рассмотрим круг чтения Ленского и Ольги. Ссылка на первую часть: