Кто не скучает, тот не поэт. Правда не всякая скука поэтического свойства.
Как пронзают душу
умирающие осенние дни!
Ах! Пронзают до боли;
Ибо есть упоительные ощущения,
самая неясность которых
не убавляет их силы;
и нет острия более колкого,
чем острие Бесконечности…
Сплин – излюбленное состояние автора «Цветов зла». В знаменитом цикле, за который уголовный суд Парижа приравнял, по словам современников, Бодлера, «к ворам и эксгибиционистам», хандре посвящено четыре стихотворения.
На этой питательной почве поэтов и писателей, да еще в самой сердцевине революционных брожений в искусстве и умах – Париже - распустился не один цветок зла, отчаяния, одиночества, разочарования и вдохновения, а целый букет.
Гюго запечатлел клоаку этого города, Бальзак - нужду и голод, позже Пруст в профиле герцогини Германтской обнаружит отсветы неземной красоты и всевозможные оттенки любовного томления, а Генри Миллер – красоту порока.
Париж Бодлера – греза, навеянная реальными сценками на улице и в кафе, и населенная феями, меркантильными прелестницами, ворами, нищими и старухами, «воплощающими в себе благородство подлинного стоицизма».
Замечали ли вы порой вдов
на уединенных скамейках, бедных вдов?
Одеты они в траур или нет,
Их легко распознать.
Впрочем, в трауре бедняка всегда можно
заметить какой-нибудь недостаток,
что делает его еще более плачевным...
А вы замечали в Москве старух, вдов, бомжей, попрошаек, фей “с пониженной социальной ответственностью”?
Вот интересно, кто из современных пиитов, с точностью аптекаря фиксирующий все свои переживания от несварения желудка до коронавируса, обращает внимание на такие "мелочи", как бедные вдовы или форму одежды бомжа?
Москва слезам не верит?
Форму стихотворения в прозе, позволяющую дать волю своей фантазии, поэт по его словам подсмотрел в «Гаспаре из тьмы» у Алоизиуса Бертрана.
До сего дня полные переводы этого цикла Эллиса и Софьи Парнок считаются неудачными.
Весьма возможно для того, чтобы полнее передать все оттенки ощущений, переводчик должен погрузиться на глубину отчаяния и сплина ни чуть не ниже той отметки, на которой пребывал сам Бодлер. И его герои. На что, конечно, решится не каждый. Видимо, поэтому эмоциональный настрой цикла порой разбивается о стремление переводчика следовать буквальному переводу. И «музыкальность без ритма и рифмы» лишается пластики. Возможно, переводчику не хватило дерзости – «дописать» за Бодлера, как Пастернак за Шекспира.
Но кто захочет бросить за это в него камень, тот пусть для начала сам попробует стать Бодлером!