В одном городе, что на высоком берегу посреди всхолмленных просторов, проживали двое. Оставим их безымянными по той самой причине, что ничем особенным они не выделялись среди прочих, ну скажем один был посветлей другой потемней да на вершок повыше. Были и прочие отличия, но для нашего повествования малозаметные.
Городишко также ничем примечательным не выделялся. Улицы, одни прямые, другие будто закладывались сразу после разговления — вихлястые, пройдут будто бы прямиком, потом, нет-нет, да и шатнуться в сторону. Бульвары роскошные, особенно по весне, в мае, когда ещё пылью всё не покрылось, цветут они и благоухают. Имеет тот город и свои доски памятные на домах, обязательно бронзовые, и свои особенности, кои больше нигде не встретите.
Так вот, один жил на улице, что упирается прямо в набережную, другой в начале бульвара, сразу за площадью, образованной вокзалом.
Жили они в типовых домах, но по разным проектам построенные. В доме на бульваре цокольный этаж занимали магазины и прочие заведения призванные скрасить малопримечательный быт. Дом на улице такой-то был упрощённым настолько, что мог служить примером чистоты геометрических форм, скажем, параллелепипеда. И школы у обоих были стандартные, белой краской выкрашенные, да, кажется, на одной элементы оконного декора были чуть побледней. Скорее всего от времени.
Бульварный наш уже в школе начал задаваться и претендовать на некую исключительность. Не сразу, к старшим классам, как только стал замечать, что девочки, всё-таки, чем-то отличаются от мальчишек. И едва заметил тут же и принял героическую позу. Как это? А у всех по разному. Один банки пинает, другой цвиркает сквозь зубы метко, третий просто озорничает по случаю и без. Наш из третьих. В классе заводила всех мероприятий не учтённых никакими школьными программами и расписаниями. С девочками не сильно церемонится, галантности не проявляет, шутит остро и стесняется шутливо. Девочки хмыкают, ресницами глаза прикроют для виду и жеманятся. А как же без этого. И нашего бульварного героя без внимания не оставляют. На выпускной он шёл сразу с двумя под ручки, гордый и явно весёлый не только по случаю, те друг на дружку иногда косились ревниво, если к ней склонялась буйная головушка.
Тот, что с улицы всегда был тихоней. Умел постоять за себя, но как-то нехотя, пока не прижмут к стене. С девочками всегда ровный и сторонился. Однажды взял у одной портфель поднести, да так и проносил класса два незаметно. У доски середнячок, и не франт, тоже середнячок. В мальчишеских ватагах замечен, да и только. Однажды в школе стекло выставил, так и то случайно, а шуму-то было. Он постоял, покраснел, дома с отцом объяснился. Тот понял, потрепал по вихрам: «Ничего, случается». Вот и все подвиги его. После школы решил стать токарем и не с бухты-барахты — родителя уважали именно за токарское мастерство особенное. Мужики хаживали:
- Иваныч, ты уж это, выточи.
Чем бы всё закончилось, никто не знает. Городские погосты обширны и молчаливы и мало чем отличаются, впрочем, от деревенских. Разве что дорожки пошире и поровнее.
Не случись война.
Едва потянуло откуда-то с запада горелым и едким. наш бульварный сразу нос навострил к небу и принюхался. Так сеттеры стойку делают, дичь учуяв. К тому времени его школьный запал несколько потускнел. Жизнь начинала казаться ему серой чередой дней и чтобы как-то встряхнуться от её наваждения, он устраивал «праздники души». Выражались они всякий раз по разному. Иногда с ухарским размахом, пьяным и беспричинным, порой угрюмым упорством, а скорее упёртостью, когда решал бросить учёбу. Папаня с маманей за ним по пятам, да куда уж угонишься за молодым-то, вслед прокричат: «Одумайся...» и стоят несчастные руки заламывают. Бульварный махнёт рукой: «Знаем, чего хотим», - и к друзьям. Злой и вздорный. И с претензий к жизни, как всегда. Он-то себя, не иначе, над той жизнью представлял, вершителем. И не ей ему указывать, что да как.
И вот озарилось на западе небо огненным ореолом, и что-то рассмотрел для себя в том ореоле бульварный-то наш. Взять хотя бы то с каким пиететом приглашали стать добровольцем. Польстило, чего уж тут скрывать. Вот всегда бы так жизнь ко мне с таким вниманием подкатывала, а то, вишь, замечать перестала. И среди первых перешагнул порог:
- Здесь у вас в добровольцы записывают?
- Записываем.
Молодой токарь осваивал жизнь не торопясь, с оглядкой. Прежде чем деталь зажать в шпиндель осмотрит со всех сторон и только тогда приступает, основательно надавив кнопку станка.
Когда пришла повестка из военкомата, основательно протёр руки от машинного масла, покрепче нахлобучил кепку и отправился на запад, с тревогой и хмуро всматриваясь в огненную зарницу.
Бульварный наш герой воевал как жил — лихо. Метнётся в самую гущу свистящих пуль, но пригибаться не забывал. Воевал с умом, расчётливо, стиснув зубы и остро прищурив глаза. Зло воевал, пощады ни к своим, ни к чужим тем более.
И фортуна ему улыбалась, вместе с осколками частенько долетали до него медали. Осколки посекут, медали грудь украсят. О нём говорили однополчане:
- У него война в кумовьях. Он с ней и выпивает и гуляет под ручку.
Он и сам иногда задумается, а что если завтра конец войне, не всегда же праздник такой длиться будет. Задумается, закручинится, да и зальёт мыслишку горькую, горькой же. Друзья успокоят, укроют одеялом стёганным, по плечу похлопают:
- Ка она тебя закрутила в узлы, сразу так и не развяжешь.
Он уже не слышит — спит.
Иначе воевал тот, что с улицы.
Основательно. Зря патроны не растрачивал. Упрётся на огневой позиции в землю локтями и прицельно очередь за очередью. Поначалу, убедившись в точности, нахмурится, поведёт бровями и в глазах что-то засветится, тоска не тоска, может боль — никто не скажет, и он сам. Со временем огонь тот поутих, в тление превратился, и не тухнет, совсем чтобы, и ветром гаревым, военным, не раздувается.
В плен брал охотно, и тут проявлял первый инициативу:
- Сдавайся, бить в морду не буду.
В такие дни бывал разговорчив и как-то по-особенному счастлив.
- Ты чего весь будто светишься?
- А почему бы и нет.
Настал тот день когда он закручинился:
- Будет ей конец когда-нибудь, ей богу достала.
И он бросил ком земли с бруствера на дно окопа.
С войной так разговаривать нельзя, ей одно твоё положение по нутру: когда лежишь, уткнувшись лицом в землю и песок на зубах перемалываешь. Неподчинение её законам карается сразу и порой жестоко.
Нашему — с улицы — повезло. Война швырнула его взрывом далеко в сторону да осколком обожгла плоть, сильно калечить не стала.
Помотался он по госпиталям, помучился и она — война — его отпустила, небрежно прицепив напоследок медальку. Дескать, поминай меня такой — соблазнительной. Да не на такого попала. Медалька та сразу с груди в ящик стола была запрятана, среди прочего барахла.
Вернулся он на свою улицу в родной город, вышел на высокую набережную и, наверное, впервые улыбнулся и вздохнул полной грудью. Глаза хоть и повлажнели, но угли, тлевшие до сих пор, разгорелись сразу, вспыхнули с новой силой жизни и больше не потухали с той поры.
Бульварный воевал долго. Стонал на операционном столе, проклинал кого-то, костерил матом, но, едва очухавшись, опять к ней родной. Обнимется с каждым в знакомом блиндаже. Свыкся он с ней, с войной. Глаза без злого запала кажутся безжизненными выцветшими. Присмотришься и невольно отодвинуться хочется, как от края могилы из которой чем-то веет и пробирает до костей.
А внешне, внешне герой, как ни есть. О храбрости легенды слагают, молодые бойцы глаз не сводят завистливых.
Домой вернулся один из последних, до конца был верен кровожадной суженой своей. Посмотрит в её глаза за стекленевшие и дикой похотью проникается и уже не помнит себя в страсти не сдерживаемой. Пока не удовлетворится. Ненадолго.
Родной город показался ему скучным, тихим и без «журфикса». Девчонок помнёт и в сторону отодвигает, всё вспоминает и успокоится не может. Те и жмутся и как-то сторонятся, когда глаза его поутру после пьяного бреда увидят. Страшно им становится, к живым они ещё готовы приревновать, но к миру мёртвых... Война их прелестям совсем не ровня.
И буйный он ни с того ни с сего. Найдёт порой — не остановишь. Да и как останавливать героя, когда его портрет с ближайшего плаката смотрит и запрещает.
Однажды в магазине они встретились. Уличный стоял в очереди в кассу. Бульварный зашёл, как всегда хмурый после вчерашнего, набрёл на полку с пивом, взял пару бутылочек и так же, не глядя ни на кого, прошёл к кассе.
- Граждане, без очереди пропустите. У вас вон полные корзины, а меня трубы горят.
- Я вам не пробью. Ещё одиннадцати нет.
- Да что вас... Слушай, пойми у меня с войны вот тут всё горит, - ладонь скомкала камуфлированную куртку.
- Не могу...
Кассирша беспомощно оглядела очередь:
- Вы уже не в первый раз. Но и меня поймите.
Назревал скандал. Люди зашевелились, однако возразить побаивались — высушенный взгляд наглеца отпугивал. К тому же уважение к героям войны никто не отменял, более того, окроплено и священным дымом овеяно. Против святости как? Произошло замешательство в умах.
- Послушай, тебе же русским языком сказано.
- И кто там вякает?
- Не вякает, а говорит. Ну, я.
Они встретились.
- Прекращай геройствовать, здесь тебе не война.
- Да что ты можешь знать...
- Может и могу, чай, в одном окопе песок на вкус пробовали.
- Кто пробовал, а кто головы не гнул.
- Всякое случалось.
- А ты... случаем не по ту сторону песок жевал трусливо?
Уличный, чуть наклонив голову, с какой-то печалью посмотрел прямо в глаза бульварному.
- Послушай, брат, не для того мы там побывали, чтобы здесь кровью харкать.
Кто знает от чего вспыхивает пал по весне, от глупости ли людской или так устроен вообще мир и порой хватает случайной искры. Но однажды вспыхнув пламя уже не щадит никого, разгуляется привольно, закрутит огненные вихри, обожжёт небеса.
Когда из проулка на улицу выезжал траурный автобус в воздухе ещё пахло гарью. Седой мужчина сидел у открытого окошка. Пропитанные машинным маслом пальцы, которые сколько ни отмывай — всё напрасно, крепко переплелись, будто древние корни. Густая поросль бровей спуталась на переносице, над ними высохшие ветви морщин. Два глазных яблока напоминают плоды, которые забыли снять с ветвей, тусклые и бурые. Такими и были всю дорогу до кладбища. Лишь однажды они шевельнулись, чёрными точками зрачков всматриваясь в придорожный плакат при повороте на бульвар. Буквы привычно стали складываться в слова: «Здесь живёт...» Кто-то за спиной возмущённо зашептал сквозь зубы:
- Глянь, какой лихой тут, медалями грудь завешена, и почему ещё не сняли, убийцу!
И это слово, «лихой», качнуло голову мужчины и глазные яблоки вдруг засочились остатками внутренней влаги.