За глаза мы называли ее Бой-Бабой. Высокая, крепкая, мускулистая. Широкие, почти мужские плечи и спина выдавали в ней бывшую пловчиху. Мы с ней жили в одном подъезде. Сколько я себя помню, с июня по август Бой-Баба носила попеременно два ситцевых платья, одно голубое, с круглым вырезом и рукавами которые назывались «спущенное кимоно». Второе зеленое в мелкий желтый цветочек и желтым кантиком по горловине.
Если вдруг холодало, она поверх платья надевала теплую индийскую кофту. Такая же кофта была у моей бабушки, были в семидесятые-восьмидесятые годы среди бабушек и женщин, которых моя мама называла словом «тетки» популярны такие кофты. Кофты эти были плотные, чистошерстяные, добротные, но модными их нельзя было назвать ни под каким предлогом.
В мае и сентябре Бой-Баба носила кримпленовое платье, которому было, наверное, лет десять, благо этой синтетике сноса нет. На торжественное собрание в актовый зал завода она пришла в серой юбке и бледно розовой крепдешиновой блузке. Это был ее праздничный наряд. Впрочем, праздники в ее жизни случались редко. Помимо перечисленного, гардероб Бой-Бабы составляли серая пуховая шаль, вишневое осеннее и серое зимнее пальто. В общем, модницей она не была.
Бой-Бабой ее окрестили с легкой руки Витки из двадцатой квартиры. Сразу после ее переезда в наш дом, он пытался подкатить к ней в лифте, ну и огрёб по самое не хочу. Понятно, что эту подробность я узнала, уже будучи студенткой.
К ней почти никто не ходил, она тоже ни к кому не напрашивалась. Я не знаю, почему мы, дети боялись ее. Она никогда не кричала, ни с кем не ругалась, но почему-то ее все, или почти все избегали. Когда она проходила мимо бабушек, сидящих у подъезда, те испуганно замолкали, и какая-нибудь важная сплетня обрывалась на полуслове.
Она всегда здоровалась со старушками первой, те отвечали ей не многословно: доброе утро, день, или вечер, в зависимости от времени встречи. И только моя бабушка, встречаясь с ней, горько улыбалась и говорила:
- Здравствуй, Олюшка.
Когда-то давно моя бабушка и мама жили с Ольгой и ее семьей в одном бараке. Но в глазах Бой-Бабы это не давало нашей семье никаких преференций. Она игнорировала нас так же, как и всех соседей.
Бой-Баба никогда ничего не занимала у соседок. В то время в семь часов все магазины закрывались, и женщины часто перехватывали друг у друга полбуханки хлеба, стакан сахара, пару яиц или луковицу. Впрочем, к ней одалживаться тоже никто особо не ходил.
У нее в квартире вообще никого не было. Как-то раз, Лялька, веселая и языкастая продавщица из пивного ларька, движимая женским любопытством решила побывать в гостях у Бой-Бабы. Предлог для визита был простой, занять соли.
Бой-Баба открыла дверь, и вышла на площадку. Она молча выслушала Лялькину просьбу, взяла из ее рук чашку и вошла в квартиру, плотно закрыв перед просительницей дверь. Через минуту дверь приоткрылась и высунулась мускулистая рука с чашкой, наполненной солью. Лялькин план потерпел крах.
Впрочем, пару раз она к себе гостей пустила, тетю Таю с третьего этажа, и сына ее Вальку. Муж тети Таи пил, но это еще полбеды. Выпив, он начинал бить жену и сына, и они пряталась от него по соседям. Говоря о них, моя бабушка сказала, что тетя Тая ищет в квартире пятый угол. В тот вечер я обошла всю нашу квартиру, пристала с вопросом о пятом угле к маме, чем сильно ее рассмешила.
Не иначе, как из чувства глубокой благодарности, тетя Тая на скамейке рассказывала искренне заинтересованной аудитории об интерьере своего временного убежища.
- Ой, бабоньки, да там голые стены, кровать, стол, два стула да шифоньер, хотя одному Богу известно, что она в нем хранит. На кухне стол, пара полок для посуды да два колченогих табурета. Ни коврика, ни салфеточки. На подоконнике в кухне алое да каланхое, и четыре луковицы зеленеют, а в комнате, геранька стоит - повествовала Таисия.
- Тая, неушто такая беднота. И телевизору что ли нет? – вопрошали особенно заинтересованные.
- Беднота, милушки, беднота. Телевизора нет, только радио, - охотно отвечала Таисия.
- И что, ни вазочки, ни фотографий даже нет?
- Вазочки не видела, придумывать не буду. А вот фотография какая-то стояла, да как только мы с Валькой в комнату вошли, она ее со стола сразу убрала в шифоньер, да на ключ, а ключ под подушку, вот так-то бабоньки.
Тетка Таисия передохнула несколько секунд, набрала в легкие побольше воздуха, и продолжила, на радость слушателям:
- Мой Валюшка есть запросил, так она нам картошки сварила, положила капусты соленой да еще мальцу стакан молока налила. Ни курочки, ни колбаски, ничего для ребенка не нашла. Я выбрала момент, в холодильник заглянула, а там шаром покати. Потом мы все трое чая с сушками попили. Вот так и живет.
- Куды ж она деньги-то девает, ни ребенка, ни котенка. На заводе работает, заработок хороший, не зря на доске почета висит да грамоту на собрании ей вручали, - изумляется одна соседка.
- А в том году полы в подъезде мыла, неушто денег мало? - вопрошает другая.
- Таечка, а что же за фотография там была. Мужчина какой, али актер может?
- Об, бабоньки, не видела, врать не буду.
Тут появилась Бой-Баба, и разговор прекратился.
Тетя Тая пряталась у Ольги два раза, а потом Бой-Баба отказала ей в убежище. Во время второго визита Таисии, ее муж начал ломиться в квартиру Ольги, притащил из своей кухни тяжелую самодельную табуретку, и со всей дури стал молотить по двери Бой-Бабы. Та такого поведения незадачливого соседа не потерпела, на беду пьянчужки открыла дверь, и вломила ему от души, поставила знатный фингал под глазом, да и спустила с лестницы.
Тетка Таисия не снесла такого неуважительного и беспардонного отношения к главе своего семейства, и встала на защиту благоверного. Весь подъезд слышал, как она кричала высоким и резким фальцетом.
- Ты что творишь, ты сперва своего мужика заведи, а потом руки распускай. Мы на тебя управу-то быстро найдем, чуть ребенка не осиротила! Милиции на тебя нет…
В этот вечер в квартире тетки Таисии царили мир, любовь и гармония. Впрочем, ненадолго, дня три - четыре, до следующей пьянки ее муженька. После этого инцидента дверь Бой-Бабы навсегда закрылась для соседки.
Иногда, раз в три или четыре месяца к ней приходила полная женщина с шестимесячной химией-барашком на голове. Она была у нее не больше часа и выходила всегда недовольная. Как-то раз с ней приходила девочка-подросток лет четырнадцати. Я видела, как уходя, «женщина-барашек» громко хлопнула дверью, предварительно сказав:
- Все с собой в могилу все равно не унесешь.
Тогда я плохо поняла, кто собирается в могилу, и что туда можно унести. Спускаясь по лестнице, «барашек» в сердцах говорила девочке:
- Это что же за человек такой, ни сестре, ни племянникам рубля уделить не хочет. Другие, для своих, в лепешку расшибутся, а эта как не родная. А могла бы и помочь. Много ли ей для себя одной надо.
В другой раз к Бой-Бабе приходила маленькая сморщенная старушка. О чем они говорили за закрытой дверью, никто не знал, но старушка вышла заплаканная, и потом, стоя на площадке, вытирала слезы и сморкалась в клетчатый платок.
Моя бабушка, возвращавшаяся из магазина, встретила ее у лифта, и пригласили к нам. Они закрылись на кухне, о чем-то долго говорили, я не смогла разобрать слов, но слышала, как старушка плачет. Потом бабушка отпаивала свою гостью какими-то каплями. Старушка опять плакала и сморкалась, приговаривая:
- Не простит она меня, никогда не простит.
Уходя, она посмотрела на меня, и сказала бабушке:
- Как внучка то у тебя выросла, уже пионерка. Ну дай вам Бог, - и ушла, шаркая большими, почти мужскими туфлями.
Дня через два после этого странного визита, моя бабушка постучалась в квартиру Бой-Бабы. Она просидела у нее часа три, пришла домой заплаканная и капала корвалол уже себе.
Бой-Бабы не стало неожиданно, оторвался тромб. Первыми забили тревогу на работе, она не вышла в свою смену. Позвонили ее сестре, та ничего не знала, но к дому Ольги приехала быстро. Вместе с моей бабушкой они звонили и стучали в дверь, из квартиры не доносилось ни одного звука. Тогда вызвали милицию и сломали входную дверь.
Я была студенткой, когда бабушка рассказа мне историю Ольги. В юности она действительно была пловчихой, подавала надежды, ей прочили хорошее спортивное будущее. На каких-то соревнованиях в Москве у нее закрутился роман с журналистом, он писал статью о соревнованиях и брал интервью у спортсменов.
Мужчина был старше Ольги два раза, ему уже было сорок лет. Высокий, импозантный, с хорошо подвешенным языком, он пообещал показать ей столицу. Ему хватило двух дней, что бы запудрить мозги молоденькой дурочке, видевший в жизни только барак, заводскую проходную да спортивный бассейн.
Из Москвы Ольга уезжала имея в наличии кубок и беременность. Кубком она гордилась, а о беременности не догадывалась. Когда живот стало заметно, родители выгнали ее из дома, им позор не нужен. Иди, как говорится, дорогая доченька, к тому, с кем гуляла.
И она пошла, точнее поехала. Каким-то невероятным образом, впрочем, мир не без добрых людей, нашла своего соблазнителя. У него была семья: жена и сын шестнадцати лет. Надо отдать ему должное, мужчина в беде Ольгу не бросил. Дал денег, позвонил брату, который был крупным чиновником от спорта. Тот тоже кому-то позвонил, тот еще кому-то, и Ольге выделили сначала комнату в коммуналке в областном центре, а потом, после рождения ребенка, малосемейку.
После родов она в спорт не вернулась, не смогла войти в форму. Пошла на завод, в цех. Девочку, понятно, в заводские ясли. Так и жили они вдвоем три года. Все изменилось, когда к ней неожиданно приехал столичный журналист. Пригласил с девочкой к себе, снял им гостиницу, в отсутствии жены привел к себе в гости, показал квартиру, свозил на дачу.
Все это было не просто так, полтора года назад, на Байкале, перевернулась лодка, и утонул его сын-студент. С учетом возраста и состояния здоровья жены журналиста, детей у нее больше быть не могло. Год они ходили по врачам, потом пошли в детский дом, а потом возник в план. Ребенок-то уже есть, хорошенькая, здоровенькая девочка.
В общем Ольге показали, чего она лишает своего ребенка. Женщина плакала и отказывалась отдать дочь. Журналист не предлагал ей денег, нет, сердце матери ведь не купишь. Вовремя появившаяся супруга журналиста, Маргарита Александровна, тактично и мягко объяснила Ольге, насколько другой может быть жизнь ее дочери.
Ребенку лучше в полной семье, это пока она маленькая, а через год-два спросит, где папа, а кто-то может девочку и дразнить. Тем более что и родители, и сестра от нее с ребенком отвернулись. А случись с ней что, куда малышку? В детский дом? А если выйдет Ольга замуж, как отчим отнесется к ребенку, особенно если будут свои дети?
А она, Маргарита Александровна, фактически не работает, и все время будет посвящать девочке. Тут и кружки, и секции, все что угодно. В конце концов, Ольга сможет видеться с ребенком, даже забрать, если будет ей уж совсем невмоготу.
Ольга подписала какие-то бумаги и вернулась к себе. Месяц она прорыдала в подушку, а потом поехала в Москву, прямо с вокзала побежала к высотке. От соседей женщина узнала, что хозяева квартиру закрыли, и по работе уехали на несколько лет то ли в Венгрию, то ли в Болгарию. И Ольга поняла, что сделанного не вернешь.
Ольга поменяла малосемейку на квартиру в нашем городе, не могла там жить без дочери. Она приезжала в столицу каждый год и шла к высотке. Только через восемь лет увидела, как из знакомого подъезда выходит постаревший журналист, его интеллигентная ухоженная жена и нарядная улыбающаяся девочка, ее дочка. Их дочка.
А через два года Ольга наблюдала, за выходящей из известного подъезда Маргаритой Александровной, одетой в черное платье, и шедшей с ней девочкой в темном костюме. В тот день Ольга набралась смелости и поднялась к ним в квартиру.
Нет, она не забрала дочь. Ольга всего лишь поговорила с Маргаритой Александровной, женщиной, которую ее доченька, ее дорогая Танечка, называла мамой. Тане тогда уже было тринадцать лет, по просьбе Маргариты Александровны она сыграла для Ольги на пианино. Маргарита Александровна оставила Ольгу у себя на ночь, сказав, что это их дальняя родственница.
Вместо одной ночи Ольга провела у Маргариты Александровны весь отпуск, вымыла квартиру, перестирала занавески, выбила ковры. В последнее время, когда болел хозяин дома, лишних денег не было, и от домработницы пришлось отказаться. Маргарита Александровна сказала, что продаст дачу, ей уже за пятьдесят, здоровье не то, а Танечку надо растить. Ольга, мнения которой никто не спрашивал, высказалась против:
- Не вздумайте продавать, вместе мы одного ребенка сможем вырастить. У меня деньги есть, почти десять тысяч.
Все десять лет, с того года, как она отдала дочь, Ольга откладывала каждую копейку. На себя женщина почти ничего не тратила, вещи не покупала, питалась чем придется, судорожно копила, точно чувствуя, что деньги понадобятся.
После этой поездки в Москву жизнь Ольги особо не изменилась. Только на стене ее комнаты появилось несколько фотографий Танюши. Раз или два в месяц, с телеграфа, она звонила в Москву. Маргарита Александровна обязательно приглашала к телефону дочку. А еще Ольга бралась за любую подработку, лишь бы отложить лишнюю копейку.
Каждый год она приезжала в столицу, посмотреть на Танюшу и отдраить квартиру, привести, по возможности, в порядок дачу. На время своего отсутствия женщина приносила нам «на постой» герань и другие цветы, бабушка их поливала.
Танюша взрослела. Она не понимала причины по которой к ним вдруг из провинции стала ездить эта крупная тетка в старомодной одежде. Таня часто играла приехавшей Ольге на пианино, та слушала и тихонько плакала.
Девочка всегда с уважением относилась к Ольге, но считала ее чужой, не любила, и при встрече со знакомыми стеснялась поношенной одежды родственницы. Татьяне было двадцать лет, когда неожиданно умерла Ольга. На похоронах женщины из родни никого не было, родителей она к тому времени схоронила.
Сестру Оли мы видели за день до похорон. Она горько плакала, предварительно перерыв всю квартиру покойной. Женщина не нашла ни одной ценной вещи в квартире сестры, только кипу квитков денежных переводов на имя Маргариты Александровны N. Вытирая слезы, «женщина-барашек» горько жаловалась моей бабушке:
- Ни копеечки, ни единой копеечки родне не оставила. Ну как же так не по-людски. Даже на память-то нет ничего. Да ладно деньги, но почему не прописать в квартиру племянницу. Она год назад замуж вышла, ребеночек скоро будет. Своя квартирка была бы так кстати. Нет, не прописала. Теперь квартира государству отойдет. Вот горе, так горе. А еще родная сестра. Эх, не по-людски это все…
- Да, не по-людски, - согласилась моя бабушка.
К концу дня подъехали муж и зять «барашка». Они погрузили и увезли на дачу кровать, стол, и прочую нехитрую мебель. Цветы с подоконников разобрали соседские старушки.
На память об Ольге моя бабушка взяла горшок с геранью. Зимой, в морозы, я любила смотреть, как на фоне покрытого ледяным узором окна пламенеют цветки герани, точно капельки алой крови.
