Женщины любознательнее мужчин, и с годами это в них крепнет, особенно когда уже по возрасту они избавлены от необходимости назойливо размахивать обнаженной плотью перед мужским носом... вот тогда женщина становится по-настоящему умна и тонка. Особенно на фоне мужчин своего возраста, у которых этот процесс движется, очевидно, в обратном направлении. Мужское поумнение связано с социальным и физическим возмужанием, женское же – с накопленным опытом и освобождением от инстинкта и забот о детях. Если мужчина до определенного возраста не поумнел – пиши пропало, а с женщиной как раз все может случиться. Подтверждение тому я вижу часто в своих путешествиях. Значительную часть туристических групп, разъезжающих по Европе, составляют именно женщины всех возрастов – от юных студенток до почтенных матрон, ездят и стайками, и поодиночке. Мужчины если и попадаются, то непременно в качестве дополнения к женщине – муж, сын, отец... В одиночку мужчины ездят очень редко (женщины – сколько угодно), а так, чтобы увидеть в группе, скажем, двух друзей-мужчин среднего и старше среднего возраста – такого практически не бывает. Зато женщина, поехавшая с подружкой-пенсионеркой, с которой когда-то, скажем, учились в институте или в школе, или просто с подружкой, еще совсем не пенсионеркой, – такие композиции часто составляют до половины туристического автобуса. Кроме того, я ни разу не видел что-то записывающего мужчину, даже если уж они доехали, скажем, до Италии под управлением жены... А женщины не только внимательно все слушают, но и постоянно что-то конспектируют, прям как прилежные студенты; причем женщины буквально всех возрастов – и студентки, и пенсионерки. Наверное, они потом все это пересказывают своим оставшимся лежать на диванах мужчинам.
Поэтому ежели в группе появляется мужчина от сорока пяти и дальше, то он, как правило, относится к категории, как я ее обозвал, «езжай, папа, отдохни». Это, скажем, приезжает человек в Германию в гости к сыну или дочери, вышедшей замуж за немца либо за советского беженца-переселенца... Ну, погостит денек-другой либо недельку, а затем ему покупают путевку нашей фирмы для путешествия по какой-нибудь из европейских стран, зачастую он и не знает какой, – фирма наша возит действительно по всей Европе, и – «Езжай, папа, отдохни!» Обычно они выглядят немного растерянными, поскольку, и правда, часто не знают точно ни маршрута, ни какие города посещаем, да и вообще у них были другие планы – сидеть дома с детьми или внуками, а тут на вот тебе, почти вытолкнули... Поэтому бывает, что у таких одиноких мужчин проглядывает еще и скрытое раздражение, которое рано или поздно выльется на тебя...
И вот в одной моей шестидневной поездке по Италии оказался такой мужчина от сорока пяти до пятидесяти, среднего роста, с хорошими плечами и без пуза, что в этом возрасте бывает нечасто, с безразличным недружелюбным взглядом и в такой провинциальной кепке, какие еще при Советах носили... Я сразу понял, что он из названной категории и что с ним будет нелегко, поскольку, особенно ничем не интересуясь, он никак не мог себе найти удовлетворительного занятия во время экскурсий и компании тоже не мог найти. Вечерами, как мне докладывал его сосед по номеру, он еще находил себе дело: пил, не вставая с койки, переодевшись в треники и тельняшку.
– А чего в тельняшку-то, моряк, что ли? – поинтересовался я.
– Не-ет, – опасливо сказал румяный еврейский парень со значительными щеками и уже не очень хорошим русским языком, которому досталось жить в номере с путешественником в тельняшке, – он из тех вот, забыл... ну, которые в России в фонтаны летом прыгают в специальный праздник и... швулен (геев) не любят.
– Десантники, что ли? – догадался я.
– Ну, наверное... у него на плече э-э-э... фальширм такой... выколот такой… парашют, – он все же вспомнил русское слово. – А как напьется, песни поет и обещает всех покалечить. Сделайте что-нибудь, отселите меня от него, а то он меня покалечит.
– Ну, отселить мы можем, только если вы доплатите за одноместный номер, – сказал я. – Но я поговорю с ним.
Парень сник, услышав о доплате.
– А что – прям угрожает и именно вам?
– Ну, я не знаю... он мне с утра предлагает с ним выпить, а когда я вежливо отказываюсь, он тогда начинает ругаться и угрожать всех порубать... э-э-э... порубить в капусту... И как вы думаете, значит, и меня?
– Не обязательно. Хотел бы зарубить, давно бы уже зарубил, а так вот что-то тянет. Может, надеется, что вы с ним еще выпьете. А вы выпейте, в чем проблема-то...
– Мне совсем не смешно, – ответил грустно парень. – Кроме того, я не пью.
– Ладно, успокойтесь, это просто фигура речи такая. Если еще будет что-то реально вытворять – скажите, утихомирим, полицию вызовем, в конце концов... Может, кстати, еще и врет, что десантник, а просто безобидный алкоголик, – выясним...
Парню, конечно, не повезло, но сделать мы ничего не могли. Переселять было некуда, никто ж не согласится переезжать к буйному якобы десантнику, хоть он и в годах уже, кирпичи головой не бьет, в фонтан не прыгает, а только пьет. И доплачивать за одноместный номер парень, кажется, не собирался. Впрочем, с дебоширом этим в кепке и тельняшке дело вскоре уладилось мирным путем, как я и предполагал; угрожал он в пьяной запальчивости сразу всему человечеству, но никому конкретно. Ему просто собутыльника не хватало, и он в первый же вечер предлагал выпить многим, но одних жены не отпускали, другие поначалу составили ему компанию (тем более что он угощал), но ведь не каждый же день... Вот он и затосковал.
Между тем, все экскурсии этот мужчина посещал, причем даже никогда не опаздывал, что с русскими туристами случается не часто. То есть такого, чтоб он не смог проснуться поутру от злоупотреблений накануне, не бывало, утром он был вполне свеж, только очень хмур, смотрел на всех волком, а на меня, кажется, в особенности; именно поэтому я не стал подходить к нему брататься и выяснять, где он служил и служил ли, а оставил его в покое. Он находил утешение в банке с пивом, с которой и передвигался по итальянским городам.
Но и кроме пива на ходу, вел себя человек в кепке на наших экскурсиях тоже не вполне традиционно. По манере поведения туристы образуют несколько основных групп: одни внимательно слушают – за тем и приехали; другие вообще не слушают, а просто ходят по магазинам либо по каким-то своим делам – за тем и приехали, что, в общем, понятно; некоторые и не слушают особенно, чувствуется, что им все не нравится, и они начинают либо свои знания мне демонстрировать, либо какие-то обнаженные части тел, чем увлекаются обычно женщины, – тоже, видимо, приехали именно за этим. Постепенно научаешься еще в первый же день выделять эти группы, а варианты реакций на них тоже давно заготовлены и рассортированы, редко кто отступает от шаблона. Иной раз, при определенной наблюдательности, уже заранее известно не только, что человек тебе скажет, но даже и где он это скажет и с какой интонацией. Допустим, ежели ты с группой выходишь на Пьяцца ди Чистерна (площадь колодца) в тосканском городке Сан-Джиминьяно, который замечательно сохранился в своем средневековом обличье, то тебя обязательно спросят практически хором: «Неужели здесь люди живут? И водопровод есть, и канализация?» И я даже знаю, когда это произойдет, после каких моих слов. Возле реки, какой бы мутной она ни была, тебя обязательно спросят про рыбу, а в виду леса – про грибы и живность. Самый частый русский вопрос при виде церкви – а она действующая? Да, муттер же вашу, дорогие русские путешественники (хочется мне им сказать иной раз)! Здесь все действующее, здесь коровников в церквах не устраивали, как в некоторых других странах...
Однако человек в кепке ничего не спрашивал, никуда не уходил, двигался все время с группой, но вот вел себя, повторяю, нестандартно. Так, обычно ведомая мною группа переходит потихоньку от одного значительного места к другому, затем мы останавливаемся, я поворачиваюсь к памятнику задом, к людям передом, и рассказываю. Молодые девки в это время начинают фотографироваться и вписывать себя в архитектурные объекты, большинство слушает. Кто в магазин, тот уже ушел. Мужик же этот делал так... Он поначалу приближался ко мне вместе со всеми, затем, прищурившись и повернувшись ко мне одним ухом (как будто я был недостоин прямого взгляда и обоих ушей), прислушивался некоторое время, обычно минуты две-три-четыре, а потом выбирался из толпы, очевидно, утратив интерес к информации или объекту, и стоял в отдалении – метрах в десяти-пятнадцати, потягивал пиво из банки. То есть интереса хватало минуты на три, а банкой пива он вооружался уже с утра... Но вовсе он не уходил, а, переждав, пока я окончу рассказ, перемещался с группой в другое место, и дальше уже продолжалось то же самое: он подходил вплотную, слушал три минуты, а затем отходил на расстояние «едва слышимости» и стоял, прихлебывая из банки.... Создавалось впечатление, что он хочет от меня услышать нечто вполне определенное, но я все не говорю и не говорю этого ожидаемого... И так мы объезжаем город за городом – поведение странного путешественника не меняется.
Мне уже стало интересно, что его гнетет, но впрямую спросить я не решаюсь, знаю, что он, скорее всего, не ответит либо скажет что-нибудь грубое, – я уже чувствовал его нарастающее нетерпение и раздражение, в том числе, кажется, и ко мне, или даже в особенности ко мне. Поэтому я решил причины его нервозности выяснить обиняками... Ведь, с другой стороны, человек может быть нервозен и без причины, зачем мешать? Так что маневр мог оказаться бессмысленным. Ну, все же попытаться надо было. В Ватикане, на выходе из Сан-Пьетро, он достал из сумки банку пива и приготовился освежиться; покуда остальные бегали в поисках сувениров по ватиканским лавкам, я подошел к нему и говорю: «Зачем вам скучать, нам еще долго по Риму болтаться, давайте я вас посажу сейчас в одно замечательное место, в недорогой кабачок, здесь вот недалеко, будете сидеть в тишине и покое с видом на римскую улицу и пить пиво или еще чего, а на обратном пути я вас заберу». Я искренне предложил...
Он даже ответил не сразу, а через невежливо длинное промедленье, за которое я успел себя почувствовать шаловливым подростком в детской комнате милиции или студентом, не сдавшим экзамена... Наконец он глянул на меня, не поворачивая головы, и сказал, как пролаял: «Нет, я не затем сюда приехал». Но зачем приехал, не сказал.
Ну ладно, думаю, рано или поздно это как-нибудь обнаружится – зачем он приехал. Самому же мне уже давно не приходило в голову обижаться на путешественников, или хотя бы вступать с ними в полемику, или тем более в перебранки, что бывало иной раз поначалу от неопытности... Просто я однажды вспомнил бытовавшую некогда в армии, в офицерской среде, поговорку: «Куды солдата ни целуй, везде ж…» Спроецировав ее на путешественников в своих группах, я получил искомое равновесие духа. Это мое спокойствие, правда, иногда выводит особенно нервных путешественников из себя еще больше… В этом случае я тут же меняю манеру и начинаю обращаться к ним задушевным тоном вдумчивого замполита: «Ну что же ты, рядовой Петров, мама тебя любит, папа тоже любит, девушка ждет, Родина на тебя смотрит и гордится твоими подвигами, так что не расстраивайся из-за ерунды-то... все будет хорошо!»
Нет ничего такого, чему нельзя было бы научиться в Красной Армии... Всю последующую жизнь я лишь эксплуатирую этот опыт.
В Пизе он так одиноко и красиво-задумчиво стоял с банкой пива под известной падающей колокольней, что американские туристы постепенно стали фотографировать его задумчивость, а не башню. Он отнесся к этому с благосклонностью кинозвезды. Во Флоренции он подошел с банкой пива в руке к совместному военно-полицейскому патрулю и решил посмотреть, наверное, на оружие, чего вообще-то делать не надо было, – не на оружие смотреть, а подходить к ним с банкой открытого пива в руке, – на площадях нельзя, могут оштрафовать. Полицейские, конечно, указали ему на банку. Он, кажется, понял их по-своему и тут же опрокинул ее в глотку на виду у патруля. Полицейские рассмеялись, но штрафовать не стали. У итальянских полицейских иногда чувство юмора выше закона, в отличие, например, от немецких. Он перешел на другую сторону Пьяцца Синьория, достал другую банку и уселся прямо под ногами микеланджеловского Давида. Зрелище было не менее забавным... Но зачем же он все-таки приехал? Может, чтобы выпить возле каждого памятника в Италии по банке пива? Флоренция – город для этого не самый подходящий: не хватит никакого мочевого пузыря, ни даже пива во всем городе, памятников все равно больше.... Ко мне подбежал его сосед по комнате и сказал, что наш путешественник уже достаточно принял пива и, сидя под Давидом, теперь грозится разнести всё подряд.
– Давида? – перепугался я.
– Да нет, вроде он и не знает, кто это такой, не дослушал... в основном итальянскую полицию и войска, называет их чмошниками, ну и вас тоже...
– Меня-то за что?
– Не знаю, вас он тоже называет чмы... чмы... рем, кажется, да – чмырем недобитым и долбоводом.
– Ага, ну лишь бы Давида не трогал, а то это нам всем дорого обойдется...
Наконец в Венеции, которую мы посещаем в последний день путешествия, его терпение лопнуло, и раздражение, я заметил, все больше сосредотачивалось именно на мне. Раза два он пытался мне что-то высказать, но выходило нечто грубое, нечленораздельное, что он успевал промычать мне уже в спину... Я на такое вообще никогда не отвечаю и внимания не обращаю... Но я чувствовал, что вот-вот он взорвется и скажет... Венеция со всеми ее гондольерами, мостами и каналами, казалось, не произвела на него никакого впечатления. Вел он себя по-прежнему, не изменяя манеры: две-три минуты слушал меня, потом отходил и раздражался более-менее издалека... Но сейчас уже при этом у него подергивалась от нетерпения нога, и он – я видел – что-то такое бухтел вполголоса, однако непонятное, неслышимое.
И вот мы стоим на Сан-Марко, и я произношу один из заключительных спичей о площади, о кафе «Флориан», о Прокурациях, о Наполеоне... он же протискивается в первый ряд окружающей меня группы, чего не делал прежде, и, грубо перебивая меня, говорит: «Твою…!» Я замолк, ситуация уже чрезвычайная, запахло скандалом; сейчас, думаю, скажет наконец, зачем приехал... «Твою…! – еще раз повторяет путешественник со злобным шипением. – Это что же за экскурсовод такой нам попался, – уже пятый день в Италии, а еще ни одной пирамиды не видели. Специально нас, что ли, мимо пирамид водит...»
Тут уж меня окончательно перестали слушать...
И что, вы думаете, затем произошло? Никогда не догадаетесь... Оказалось, что все остальные знают, где находятся эти пирамиды. И они тут же принялись делиться этими знаниями с путешественником в кепке, причем с подробностями. Народ же у нас образованный, кроме того, еще и самый читающий, всё знает.
Нужно сказать, что испытание этим жестоким конфузом путешественник выдержал со спокойным достоинством римского легионера перед решающим сражением – как прежде выражались, «ни один мускул не дрогнул на его мужественном лице». Напротив, прослушав эту хоровую лекцию о месторасположении и происхождении египетских пирамид, а заодно и фараонов, и сфинксов, и иероглифов, а кто-то умный вспомнил даже, как называется египетский ад – Аид, а также припомнили Анвара Садата с Хосни Мубараком, – он сказал, что этих последних он и сам знает, не тупой, а всем остальным за счастливое разрешение проблемы пирамид готов хоть сейчас налить пива, а чуть позже и чего покрепче. На том вся дискуссия благополучно закончилась и, надо сказать, привела всех в дружелюбно-благодушное состояние. Народ как-то сблизился и подобрел. Путешественника в кепке почти с нежностью стали называть египтологом, и он стал пользоваться повышенным, уже вполне добродушным вниманием.
А чуть позже, уже перед автобусом и отправлением назад, мы познакомились, он назвался Саней, что не вполне подходило к его далеко не юной внешности. «Александр?» – переспросил я, пытаясь все же добиться соответствия. «Да, точно, Саня», – вернул он меня на место – видимо, ему так больше нравилось. Он был из Тулы, автомеханик, и там у него был небольшой бизнес по этой части. Как я и предполагал, он приехал в гости к дочери, живущей во Франкфурте, а чуть погодя его отправили в путешествие с нашей фирмой, поскольку он со своей манерой проведения свободного времени не очень-то вписывался в семейную жизнь дочери. Дочь была замужем за «настоящим» немцем, то есть рожденным в Германии, а не переселенцем из России, что, видимо, усугубляло ситуацию. Вспоминая, как он провел все эти пять дней путешествия, я ничуть не удивился инициативе дочери.
– Где ж она с ним познакомилась? – спросил я.
– Да... училась в институте, там и подцепила какого-то... И упорхнула однажды хрен знает куда... Сейчас уж внучке пять лет, почти не говорит по-русски. С родным дедом поговорить не может, – он махнул рукой и скривился. – Жена-то довольна, что дочь здесь вон, в Европах, околачивается, а я... лучше бы и не приезжал, единственная дочь...
Отчасти чтобы перевести разговор с этой драмы, я расспросил его про военную службу, и тут выяснилось уж и вовсе невероятное обстоятельство, которое завершило наше с ним и без того увлекательное знакомство почти героическим заключительным аккордом. Оказалось, что мы с ним были однополчане. Этого уж я никак не ожидал... Он служил срочную в 350-м парашютно-десантном полку, который стоял в Кабуле возле аэродрома, где некогда служил и я. Тут уж не обманешь – он называл фамилии знакомых офицеров, которых мы оба знали четверть века назад, да и без того у него по кепке сразу было видно, что не врет. Здесь он прослезился, да и я тоже. Мы стали радостно обниматься на глазах у изумленных путешественников, никак не ожидавших, что эта история закончится именно так – объятиями гида с главным баламутом, – и не понимали, в чем дело. Ну, мы сейчас же с ним и выпили, конечно, причем уже не пива – «за войсковое товарищество» (с ударением на «и», как, бывало, почему-то выговаривали замполиты в те времена). И прослезились оба еще решительней.
И тут к нам подходит какой-то паренек лет двадцати пяти, который путешествовал с подружкой, но теперь подошел без подружки и говорит:
– Вы в Афганистане были, наверное?
«О-о, иди отсюда поскорее, паренек, пока мы на тебя не обиделись сильно-сильно... не видишь, что ли, паренек ты несчастный, что здесь два порубанных в боях и походах бойца гуторят не спеша о подвигах, о славе... и просто прохожему здесь не место, ну не место тебе здесь, ступай, паренек, подальше отсюда подобру-поздорову...»
Ну мы, может быть, так и не сказали ему вслух, но очень сильно подумали... Всякий бы уже должен был испариться с глаз наших грозных, но паренек не отступил, а сказал нам еще:
– Я тоже в Афгане был.
«О-о, паренек, ну не искушай ты нас и иди уже восвояси, чтобы мы не рассердились на тебя окончательно, паренек ты легкомысленный...»
– Ну правда же... я только три месяца как оттуда.
Мы застыли от недоверия со своими стаканами в руках. Но я опомнился первым и спросил:
– А-а, понял, ты в бундесвере служил?
– Точно, – сказал паренек.
– Ну и как там душманы поживают? – спросил его египтолог Саня.
– Нормально, – сказал паренек. – Когда узнавали, что я русский, очень почему-то радовались и по-русски со мной разговаривали.
Мы срочно налили натовскому воину его заслуженный ветеранский стакан – пролетарии всех войн, соединяйтесь!
– Меня зовут Вальдемар, – сказал представитель враждебного блока. – Можно просто Вова, и я очень рад иметь с вами знакомство.
Парень тоже говорил с небольшим акцентиком, наверное, приехал в Германию еще ребенком.
– Лучше уж Вальдемар, – сказал Саня, – так красивше.
И мы выпили еще многократно – и здесь перед посадкой, и потом уже на ходу, в автобусе, – за международное военное сотрудничество, за боевых товарищей, живых и погибших, за НАТО выпили, за женщин и детей, за наших и не наших матерей, выпили даже за душманов, потому что «они-то не виноваты», за египетские пирамиды выпили отдельно, а также за картину Репина «Три богатыря», как самую лучшую иллюстрацию Устава гарнизонной и караульной службы... это всем нам было очень близко по тематике...
– Кажется, она все-таки не Репина, – предположил я, но фамилии художника вспомнить мне так и не удалось: после Италии и водки у меня только Леонарды да Винчи сплошные в мозгах крутились.
– Да и черт с ней, – сказал Саня, – зато очень правильная такая картина, очень жизненная...
– А я не знаю такую картину, ни разу не видел, где она висит? – поинтересовался Вальдемар.
– Да ты что?! – поразился египтолог, и я вместе с ним... – Это же самая лучшая в мире картина. Где висит? Ну как где? Да она везде висит, на конфетах, например, висит, иногда на плакатах на улице, в школе в учебниках висела... не знаю, щас вот висит или нет...
– В Третьяковке висит, – встрял я.
– В Третьяко-овке... – мечтательно растягивая, произнес Вальдемар. – Что-то такое знакомое, слышал... Это где есть хоть, в Москве или в Санкт-Петербурге?
– Да, где это, Алексей? – спросил Саня.
– В Москве... это главная картинная галерея родины. Там они все и висят. Но ты можешь посмотреть в Интернете, например, набери «Три богатыря», хотя, в принципе, она называется «Богатырская застава», а вот эти «Три богатыря» – это народное название, но все равно в Интернете выскочит, – по привычке я зачем-то пустился в разъяснения, хотя мое рабочее время уже закончилось, да и не к месту вроде.
– Эх, посмотреть бы живьем, в Москве, – сказал Вальдемар.
– Да уж, – отозвался Саня, – обязательно надо посмотреть, потому что это самая лучшая в мире картина, которой все эти Леонарды да Винчи и другие маляры, про которых нам рассказывал Алексей, просто в подметки не годятся.
– Не годятся, – подтвердил я, и, кажется, у меня не промелькнуло и тени сомнения в сказанном.
Уже стемнело, автобус наш вкатывался в Альпы; дальше был перевал Бреннер и путь в Германию. Вдоль шоссе, идущего по дну ущелья, – стратегической дороги через Восточные Альпы, по которой еще Юлий Цезарь хаживал, на склонах гор с обеих сторон то и дело появлялись грандиозные, хорошо подсвеченные по темноте замки, крепости и остроконечные церкви. Казалось, мы пробираемся сквозь фантастические голливудские декорации к сказочному фильму, какому-нибудь фэнтэзи с эльфами и драконами. И представлялось, что из-за очередного замка выпорхнет вдруг ужасный дракон и обдаст всех огнем. Если же по этой дороге ехать днем, то ничего такого не видно, замки и крепости сливаются с горами.
– Ёп-понский ты дирижабль, какая же красота! – проникновенно сказал старый десантный волк, а впоследствии автомеханик Саня, и мы с Вальдемаром очень удивились, потому что не ожидали от него такого эмоционального всплеска. – За это надо выпить... Мне никто не поверит, что я здесь был. Я теперь даже не жалею, что не увидел этих пирамид. Черт с ними, с этими пирамидами, увижу еще.
– Конечно, увидишь, – заверили мы. – Ты теперь точно знаешь, куда ехать.
– Теперь знаю, – сказал Саня, наливая водку в пластиковые стаканы.
А я разъяснил, что эта дорога – самое утыканное замками пространство в Европе, нигде больше замки так часто не попадаются.
– Поня-атно, – сказал храбрый солдат бундесвера Вальдемар, подставляя свой стакан. – Знали, где утыкивать. Жаль только, что Юлий Цезарь всей этой красоты, наверное, не видел, – да, Алексей?
– Да, Юлия Цезаря очень жаль, он ничего не видел, их еще не было, – согласился я.
Мы сидели втроем на заднем сиденье автобуса с бутылками, стаканами и закуской и попеременно наводили свои открытые от восхищения рты на выплывающие со всех сторон замки и крепости. Нам повезло больше, чем Юлию Цезарю, за которого мы тоже выпили. Впереди была целая ночь, Альпы и еще довольно много водки. Надо было раньше всем познакомиться...
Оригинал публикации находится на сайте журнала "Бельские просторы"
Автор: Алексей Козлачков
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.