Публикуем очередной отрывок из романа Георгия Демидова «От рассвета до сумерек».
С фронта пришло уже немало извещений о воинах, павших смертью героев за «Престол и Отечество». И всегда в таких случаях в хате, в которую сельский почтальон приносил почтовый печатный бланк, получивший впоследствии название «похоронки», раздавался плач в голос овдовевшей солдатки и рев осиротевших ребят. Их, как правило, на руках не старой еще матери оставался целый выводок. Первым из нашей Экономии был убит господский кучер, красавец Тимофей.
Перед хаткой его вдовы, молодой, дородной и тоже красивой Мотри, собралась целая толпа, так как в самой хатке могли поместиться только близкие друзья и родственники семьи погибшего. Мы с матерью тоже стояли в этой толпе, слушая, как молодая вдова, оставшаяся с двумя маленькими детьми на руках, выпевает в хате поэтические формулы древнего плача. Обычай запрещал женщинам в таких случаях выражать свое горе произвольным образом. Собравшиеся слушали с искренним сочувствием и в то же время с молчаливым вниманием к тому, насколько истово выводит Мотря древние, как народное горе, слова:
— Соколику ж ты мий ясный! Да какие ж вороны черные выклюють твои очи, да какие ж ветры буйные косточки твои поразвеют… Мужчины стояли, опустив головы. Почти все солдатки, в том числе и моя мать, вытирали слезы. У любой из них черед «выть» по мужу мог наступить уже завтра. Это случалось все чаще. Голосистые женские плачи постепенно стали как бы обычным явлением, и толпы, собиравшиеся по этому поводу, становились все меньше. Солдатские письма часто приходили из прифронтовых и тыловых госпиталей. В них сообщалось о тяжелых ранениях и увечьях. На селе появились первые отпущенные «по чистой» инвалиды войны с пустыми рукавами гимнастерок цвета хаки или деревяшками вместо ноги. Женам калек остальные солдатки завидовали — хоть безногий или безрукий, да есть теперь мужик в доме. <…>
О самой войне, причине всех бедствий, солдатки толковали не так уж часто и больше со знаком вопроса: для чего и кому она понадобилась? Существовало, правда, ходячее представление, что война ведется в защиту Российского Отечества от войск германского царя. У немцев земли мало, и поэтому им скоро есть нечего будет. Так вот они и порешили поживиться за счет русских. Отец как‑то прислал с фронта открытку с карикатурой на кайзера Вильгельма. Изображение немецкого царя повторялось на ней дважды. На одном германский император в прусской каске с двуглавым орлом выглядел самоуверенно и браво. Усы у Вильгельма лихо топорщились кверху, под стать острию его каски, а сам он глядел весело и бодро. Подпись под этим изображением гласила, что оно сделано еще до начала войны с Россией. Вторая картинка изображала того же кайзера уже во время этой войны. Теперь вид у него был мрачный и унылый. Кверху торчал только один ус, другой же понуро свисал книзу.
— Чтоб ему и второй ус в землю вогнало! — зло сказала одна из солдаток, муж которой был тяжело ранен, лежал в каком‑то прифронтовом госпитале, и было неизвестно, выживет он или нет. Однако другие бабы, рассматривая картинку, проявляли больше любопытства, чем злобы. Никому из наших женщин еще не доводилось видеть изображения хоть одного чужеземного царя, тем более германского. Особое внимание привлекли к себе торчащие усы Вильгельма.
— Как у того пана, что к нашему Брезелю в прошлом году приезжал! — заметила молодица, работавшая на парадном дворе телятницей. Другие тоже видели этого брезелевского гостя, поляка-управляющего большим помещичьим имением в соседнем уезде, наведывавшегося в нашу Экономию по какому‑то делу. Возник вопрос — обязательно ли быть паном или царем, чтобы усы росли таким необыкновенным образом? Мать снисходительно объяснила деревенским, что это достигается применением фиксатора — «диксатура», по ее выражению. Ну это вроде того, как хлопцы склеивают иногда волосы патокой, чтобы вихры не торчали… С косметической темы разговор опять перекинулся на политическую.
— Уж если приспичило царям драться, — сказала жена мобилизованного шорника, — так нехай бы они меж собой и бились… А зачем им наших мужиков в это дело впутывать?
— Говорят же вам, Маланья Трофимовна, — терпеливо поясняла мать, — что немецкий царь землю у нас отобрать хочет…
— Вот и я говорю, — настаивала шорничиха, — выехали б цари вот на это поле да подрались бы себе на здоровье… А мы б посмотрели да и пошли б под того, кто сильней. Земли‑то у нас с вами, Марфа Андреевна, только и есть, что под ногтями…
— А как же с верой быть? — возразила мать. — Наш‑то царь православный, как и мы. А у немецкого, небось, и вера другая…
— Да пусть он себе хоть мочалу молится, — не сдавалась шорничиха, — а я буду своему Богу молиться!
— А если Вильгельм тебя под свою веру погонит?
— Я ему погоню… — угрожающим тоном заявила Маланья Трофимовна, однако прозвучало это заявление не слишком убедительно.
Идея поединка монархов на заснеженном кукурузном поле перед окнами нашей кухни мне очень понравилась. Из романа о рыцаре Гуаке я уже знал, как это делается. И живо представил себе выезд на поле двух всадников в латах и с копьями наперевес. Наш царь благообразный, с небольшой рыжей бородой и через плечо у него пунцовая лента. А у Вильгельма один ус торчит вверх и так же, как этот ус, торчит пика на шапке. У плетня за огородом толпится народ. Однако на этой начальной стадии боя двух царей мое воображение почему‑то застревало. Возможно, потому, что я не мог «болеть» ни за кого из них. Вильгельм был официальным недругом России, против которого воевал и мой отец. Но тот же отец был обижен царем Николаем и не любил его — это я уже знал. Получался психологический тупик, и картина гасла.
***
Купить роман «От рассвета до сумерек» и другие книги Георгия Демидова