Александр Петровна ходила в банк не каждый месяц. Раз в квартал.
Как "пенсия" приходила. Угнали ее на работу в Германию в сорок третьем году, а оттуда отправили в Бельгию — на фабрике там работала.
И вот правительство Бельгии переводило ей компенсацию.
Мало или много? Полторы тысячи евро. По пятьсот евро, стало быть, в месяц. Со стороны посмотришь — деньжищи. Ого сколько, нормально так бабушке перепадает.
А с другой стороны — захочешь ехать в вагоне деревянном не пойми куда, против своей воли, с надсмотрщиками, как преступник. Да и на чужбине жить чуток лучше скотины. Даже если бы тебе, молоденькой девушке сказали бы — ты вот поедешь в Германию, несколько лет там пробудешь, а потом на старости лет тебе буду воооот такие деньги приходить на счёт — многие бы согласились?
И я так думаю.
Но молодым моим коллегам казалась эта сумма незаслуженной, абсолютно бабушке ненужной. Куда ей они? Да и вообще со стариками возиться — так себе удовольствие.
Не слышат ничего, подпись вечно плохая — доказывай потом аудиторам, что не подделка. Да и талон электронной очереди брать никак не хотят — не получается. Зачем, мол. Так же можно подойти, без бумажки. Не переучить их.
Звала я к себе Александру Петровну. В моё окошко не надо было брать талон. Потому как не было у меня окошка — не обслуживала я клиентов, занималась другой работой, сидя в маленьком уголке кабинета.
Пока я оформляла операцию Александра Петровна справлялась как у нас дела, все ли здоровы. Я отвечала, что главное, чтобы у нее всё в порядке было. У нас-то что может случиться. Говорила ей, что надо держаться, ну и что, что почти девяносто. Сейчас больше ста живут. Правда-правда, я читала. А вы, Александра Петровна, не выглядите на свой возраст.
Александра Петровна благодарила. Говорила, что и так уже зажилась. И никого не осталось у неё. Вот только племянник — я же его помню? Она с ним зимой приезжала. Зимой ей трудновато одной выходить из дома. А вот так — весной или летом она может и одна. На такси... Был муж у нее. Лукасом звали. Бельгиец. Правда, брак не регистрировали. Но это же всё равно, правда? Ведь он её очень любил. И она его. Так тяжело ей было уезжать на родину. Не знали, что навсегда прощаются. Думали, что год-два и как-то решится всё. Но не решилось. Жив ли он? Нет, поди. Мужчины-то меньше живут. Осталась у неё на память о нем пудреничка. Она так и называла — не пудреница, а пудреничка.
С зеркальцем. Он подарил, чтобы чаще смотрелась. Чтобы красоту свою видела. Хранит её. Носит везде с собой.
И достала из недр старенького ридикюля пакет из-под молока, такой с черной пленкой внутри — плотный такой пакет, ноский. А из пакета маленькую пудреницу. Светло-бежевого цвета с изображением башни на крышечке.
— Больше ничего не осталось. Сказала племяннику, чтобы мне с собой, туда, положил. Как встретимся там — покажу Луке. Вот, мол, скажу: сберегла память о тебе...
Через некоторое время перестали поступать Александре Петровне деньги на счёт.
Поступил запрос от нотариуса: имеются ли вклады на имя такой-то Александры Петровны, такой-то даты рождения.
Не забыл ли племянник положить тете Шуре то, что она просила — узнать не решилась. Может, он не знает, что поведала она мне такой секрет. Ведь бывает же такое, как в песне у Митяева:
"Открывается другим, всё то, что близким берегут".
Спасибо большое за внимание!
Берегите своих близких и себя.
Пусть у вас всё будет хорошо.
С уважением, Женя.