Почему-то по умолчанию считается, что рок - музыка протеста. В некотором роде, так и есть, но вот само слово "протест" не всегда понимают правильно. В основном, подразумевается социальный или политический протест. И так-то оно так. Только мало кто задумывается, что в те моменты, когда политический протест становится общественной нормой, истинный рок выражает протест против этого протеста. Рок как жанр ставит своей задачей продвижение альтернативной точки зрения, даже если это война против положения вещей, которые сами по себе когда-то были альтернативной точкой зрения.
В музыке таких примеров полно. Эклектичный альтернативный металл сменил простой до безобразия гранж, который когда пришел на смену грязному металлу второй половины восьмидесятых. В свою очередь, трэш и панк были против глэма и "кожаных" рокеров, а они пытались делать жестче и грубее в противовес модному тогда психоделу и шугейз-прогу. Проще говоря, одна волна меняла другую по методу товарища Сталина "критикуешь - предлагай" или "Ваша музыка - г***о, наша музыка это доказывает". Особняком стоят какие-нибудь Queen, Pink Floyd или Pantera, философией которых было: "Мы делаем, как хотим, и на остальное с***ь". Но последний случай - скорее исключение, нежели правило. А вот что делать, если модно стало сопротивляться? Как выражает себя протест в рок-музыке, если протест везде вокруг тебя? И тут на сцену выходит творчество Виктора Цоя.
Рок, а точнее, рок-н-ролл и его старшие родственники джаз и блюз в СССР появились во времена хрущевской оттепели вместе со студентами из капиталистических стран. Когда к власти пришел Брежнев, и отношения между двумя сверхдержавами снова охладились, рок-н-ролл в Стране Советов оказался под запретом. Были, конечно, ВИА и отдельные музыканты (например, "Песняры", "Карнавал" или Юрий Антонов), которые умудрились адаптировать рок-н-ролл под требования советской цензуры. Но, в основном, несогласные с необходимостью мимикрировать под разрешенную эстраду ушли в глубокое подполье, и в начале семидесятых из этого подполья образовался Ленинградский рок-клуб. Конечно, знатоки скажут, что в той же Москве первые условно разрешенные группы, исполняющие рок, появились раньше - та же "Машина времени", но вот что-то централизованное образовалось первым образовалось именно в культурной столице. Уже к концу того же десятилетия подвалами и окопами рок-клубы распространились по всей большой стране. Мне вот, например, в силу географии всегда был ближе Свердловский рок-клуб, откуда вышли "Наутилус Помпилиус", "Чайф" и, например, "Агата Кристи".
Но один режим сменил другой, и с началом перестройки государственные функционеры увидели в рок-музыке не преграду, а помощь в построении нового будущего. И протест стал разрешенным. Стало модно говорить о переменах, и если до условной легализации рока из крупных сопротивленцев можно было выделить только вечных антагонистов всему типа Чистякова, Шевчука и Летова, то вот после 87-88 годов протестантом был уже каждый второй, если не каждый первый. И здесь рождается самое странное противоречие в советском роке: когда вокруг одни панки, если ты станешь одним из них, то в чем протест, а если протестовать, то против чего? Как быть "не таким, как все", когда все вокруг "не такие, как все", считающие, что вокруг них толпа? И творчество Цоя отвечает на этот вопрос.
Конечно, были группы, которые к темам протестов не имели никакого отношения, а изначально были просто о поэзии и красивой музыке - те же "Наутилусы" и "Агата", например. Но "Кино" были особняком по той причине, что на темы, на которые говорили выбравшиеся из подвалов протестанты, имели свое радикальное мнение. В лирике Цоя протест социальный уступает место протесту личностному, и не против "жестокой государственной машины", да и вообще не против чего-то, а скорее "за". Да, творчество "Кино" можно назвать "протестом за...": вместо возвышенного героизма - "пожелай мне не остаться в этой траве", равнения на туманные идеалы - "но если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день", вместо аскетичного выживания на духовной пище - "моя друзья идут по жизни маршем, и остановки только у пивных ларьков". Философия гедонизма и желания жить взамен возвышенным идеалам социального и политического протеста. Вы можете возразить, вспомнив "Звезду по имени Солнце" или "Последнего героя", но ведь и в них речь идет о мифическом "герое", что дотянется до звезд и умрет от солнечных лучей, как Икар, "герой", которому суждено умирать молодым, но ведь он один такой. Как у "Машины времени", дурак, который все спалил за час, но в этот час стало всем теплей. "Герой" не протестует, "герой" рожден сделать геройство и умереть.
Но об это как-нибудь в следующий раз. Вернемся к теме протеста в роке. В творчестве Цоя его отношение к всеобщему протесту кристаллизуется в песне "Перемен". Именно о ней и пойдет речь.
Скорее всего, большинство из тех, кто будет читать, и так знают всю песню наизусть, но все же вот текст:
Вместо тепла зелень стекла,
Вместо огня дым.
Из сетки календаря выхвачен день.
Красное солнце сгорает дотла,
День догорает с ним.
На пылающий город падает тень.
Перемен требуют наши сердца,
Перемен требуют наши глаза,
В нашем смехе и в наших слезах,
И в пульсации вен
Перемен!
Мы ждем перемен.
Электрический свет продолжает наш день
И коробка от спичек пуста.
Но на кухне синим цветком горит газ.
Сигареты в руках, чай на столе,
Эта схема проста.
И больше нет ничего, все находится в нас.
Перемен требуют наши сердца,
Перемен требуют наши глаза,
В нашем смехе и в наших слезах,
И в пульсации вен
Перемен!
Мы ждем перемен.
Мы не можем похвастаться мудростью глаз
И умелыми жестами рук,
Нам не нужно все это, чтобы друг друга понять.
Сигареты в руках, чай на столе,
Так замыкается круг.
И вдруг нам становится страшно что-то менять.
Перемен требуют наши сердца,
Перемен требуют наши глаза,
В нашем смехе и в наших слезах,
И в пульсации вен
Перемен!
Мы ждем перемен.
Казалось бы, гимн переменам как он есть. Именно такое впечатление складывается, когда слушаешь припев. А потом начинаешь вслушиваться в куплеты. К первому куплету вернемся чуть позже, начнем со второго. О какой простой схеме говорит Цой? Скорее всего, на месте чая подразумеваются другие напитки, более крепкие, и в таком случае речь идет о схеме кухонного разговора "обо всем". Вы все прекрасно знаете эти кухонные посиделки, когда после длинного вечера на кухне остаются двое выживших и за поглощением остатков алкоголя обсуждают что-то. А почему все находится в нас? Потому что кроме этих сигарет и алкоголя больше ничего не надо, ведь они и пробуждают в нас тех самых "революционеров", которые хотят перемен, и они и в смехе, и в сердцах, и в пульсе. Мы говорим об обществе, и под "этим делом" прекрасно знаем, что в обществе прогнило, как прогнило, и как это поменять.
В начале третьего куплета Цой немного разворачивает известную всем фразу "все всё понимают". Но в том же куплете есть главные фразы всей песни: "Сигареты в руках, чай на столе, - так замыкается круг. И вдруг нам становится страшно что-то менять". Речь о том, что "все всё понимают", в том числе, и как все поменять, но ничего не меняется, потому что этот разговор закончится в схеме "сигареты в руках, чай на столе" и не выйдет дальше кухни. И вот теперь понятно, о чем первый куплет, - дни идут, и ничего не меняется, потому что "сигареты в руках, чай на столе, - так замыкается круг. И вдруг нам становится страшно что-то менять". Закончится "чай", и "революционер" уснет, а проснется обычный гражданин, который сменит день в календаре и пойдет на работу, постоянно боясь что-то менять в своей жизни, ведь надо что-то есть, семья, дети и т.д.
Возможно, я утрирую и перевираю, и Цой действительно был рупором перемен. Но, если вспомнить то время за океаном, то там "голосом поколения" был Курт Кобейн, который говорил на те же темы под тем же самым углом. И обоим, как Цою, так и Кобейну, корона "героя", способного дотянуться до звезд, была в тягость, ведь они дотянулись до звезд и после этого, осознанно или нет, но стремились только к падению, а не к сохранению высоты. И, как Кобейн был антитезой музыке восьмидесятых, но стал мейнстримом, так и Цой был антитезой гиперболизированно протестному советскому року, но тоже стал мейнстримом. И, возможно, речь идет об искреннем желании перемен, но о каких переменах идет речь, если круг снова замкнется на сигаретах в руках и чае на столе?