Рассказы дядюшки Евсея
Наша маленькая деревушка в полтора десятка домов носила название Сергеевцы. Раньше она называлась не деревней, а выселками.
А село называлось (и теперь называется) Новый Мултан. В названии одно слово русское, другое – угро-финское или тюркское. В Новом Мултане была вся наша власть – от сельсовета до милиционера. Там же была и наша школа: начальная – в старинном двухэтажном особняке, и средняя – в новом длинном бревенчатом срубе.
Село стояло на горе. Перед селом разливался пруд с капитальной плотиной. Чтобы войти в село, надо было пройти по мосту через плотину и подняться в гору.
Дорога в гору была знаменита своей неприступностью. Мало того, что она была очень крута, полотно ее лежало на многометровом слое красной глины.
Как считают ученые историки, глина в качестве обожженных горшков дала толчок человеческой цивилизации. За что ей огромное спасибо!
Но НАША глина тормозила цивилизацию. В этом нет никакого сомнения. Сколько сломанных лошадиных ног! Сколько разбитых телег! Сколько изощренного русского мата слышала она во время сезонных распутиц! В ней тонули гусеничные трактора. После осеннего затяжного дождя в ней застрял бы и самый могучий танк. Нет, право, наша дорожная глина – это не просто песня, не гимн даже, это тысячеголосый хор во славу человеческого упорства. А может быть, и лени!
Потому что наша знаменитая дорога строилась как часть екатерининской сети почтовых трактов и была обильно засыпана гравием. Проблемы появились позже, когда гравий постепенно утонул, а подсыпать новый не хватало сил, народу и лошадей.
Пешеходы, вроде нас, учеников, не лезли в гущу глины, а поднимались тропинкой, петляющей в травах по-над дорогой, и с интересом наблюдали битвы человека с природной стихией…
Поднявшись по тропке, можно было вблизи рассмотреть кирпичные двухэтажные здания детского дома. Они были обнесены высоким забором, и детдомовских ребят мы видели только в школе.
Детдомовские постоянно хотели есть.
Мы – тоже.
Но у нас была возможность утолить голод разнообразным подножным кормом, чего детдомовские были лишены. Зато одевались они гораздо лучше нашего. У нас что? Ватная стеганая телогрейка, зачастую драные портки, кирзовые сапоги или подшитые валенки, простенькие рубашки.
А у детдомовских было все форменное: аккуратные пальтишки, черные брюки, ботинки, курточки с карманами, настоящие портфели.
Мы одежде детдомовских очень завидовали. А они, полагаю, завидовали нашей свободе. И тому, что у каждого из нас, деревенских, есть свой собственный дом и родители. У кого один, у кого – оба.
Детдомовец Генка, увидев у меня домашний хлеб, не сдержался и попросил отщипнуть. Конечно, я по-товарищески поделился.
После уроков Генка отозвал меня в сторону и сказал шепотом:
-Хочешь новые штаны? Вот такие, - он показал на свои.
-Ну.
-Тогда принеси каравай хлеба.
Я не мог принести в школу целый каравай хлеба без спросу. Поэтому рассказал все матери. Она подумала и спросила:
- А ему не попадет?
- Не знаю, - честно ответил я
И мама сказала, что даст каравай.
А что ей было делать?
У нас была старенькая швейная машинка, и мама шила на ней рубашки, простенькие портки, трусы, и многое другое, но настоящие мужские брюки шить не умела. Не училась. Купить же их было не на что. Денег в ту послевоенную пору у колхозников было мало.
...Много лет спустя, служа на Тихоокеанском флоте, я однажды поутру возвращался из суточной увольнительной на свой японский крейсер. Да-да, на японский реквизированный корабль с узкими трапами, сделанными по размеру маленьких япошек.
Смотрю, стоит кормой к пирсу старая калоша, а вахтенный под флагом знаете кто? Тот самый детдомовец Генка. Обнялись, что да как, но тут подходит их командир: отставить ррразговорчики!
В тот же день наш трофейный крейсер вышел в поход, и больше мы с Генкой не виделись.