Из книги Альфреда Ройера, английского морского офицера, бывшего у нас в плену во время Крымской кампании (1853-1856) и пользовавшейся необычайным спросом у английской читающей публики
(по очерку А. Н. Молчанова)
Альфред Ройер служил старшим офицером на английском военном судне "Тигр", собиравшемся бомбардировать Одессу и попавшем к нам в плен со всем своим экипажем. Первое, что удивило его на русской земле, это бесстрашие русских женщин.
Целая толпа их любовалась на агонию перестрелки адских бастионов с утопающим "Тигром", стоя на совершенно открытой местности; на скате же городской горы к морю, прямо против пушек "Тигра", в садике одного из домов находились две молодые дамы, преспокойно созерцая столь близкую кровавую драму.
Офицеры английского корабля были столь изумлены хладнокровием русских "леди", что дали приказ команде избегать выстрелов, могущих повредить красоте храбрых зрительниц.
Второе удивление британцев последовало при первой встрече с командиром одесских войск, бароном Остен-Сакеном, когда между сдающимися в плен и генералом встали два карантинных стража с пистолетами в руках для недопущения соприкосновения.
В тот год, как известно, на востоке была холера, и по закону полагался карантин. Туда и препроводили немедленно всех пленных. С той поры для Альфреда Ройера (здесь пленного офицера английского флота) начинается безостановочный ряд приятных впечатлений о России и о русских.
Самыми симпатичными из русских г. Ройеру показались барон Остен-Сакен, Крузенштерн, Рольцберг, Медем и Грот. Первый из них, в качестве главного начальства, удостаивал пленных почти ежедневным визитом, выказывая словом и делом симпатию к "цивилизованной нации"; его супруга гостеприимно угощала пленников и доказала им свою любовь сердечным участием в похоронах пленного британского юнги Томаса Гуда, на могиле которого баронесса на собственный счет устроила металлическую решетку и посадила в ней деревья.
Похороны же умершего от ран капитана "Тигра" были совершены в Одессе с великой помпой и с отдачей покойному всех воинских почестей, т. е. с музыкой и стрельбой. Главную благодарность пленных заслужили местные власти за вполне снисходительное отношение их к желанию англичан переписываться со своей родиной.
Англичане, правда, были под двойным замком в плену и в карантине, но зато и почтовое сообщение с их отечеством имело экстраординарный вид.
Сначала два английских судна пришли на одесский рейд и постреляли в город, пролив, разумеется, кровь и, разрушив жилища мирных граждан, а потом один из бомбардировавших фрегатов "Везувия" в компании с другим судном "Furpous" подошли поближе, полюбовались на плоды своей меткости в стрельбе, выкинули мирный флаг и передали для пленных целый кипу британских поздравлений и сожалений.
Русские власти любезно приняли кипу и спокойно отпустили почтовых бомбардиров. Вся же почта, разумеется, была немедленно передана пленным. Барон Медем (Александр Иванович) являлся к ним всякий раз, когда на горизонте виднелись английские корабли, и предлагал от имени барона Остен-Сакена писать письма к родителям, которые и доставлялись русскими солдатиками на лодках к подходившей британской эскадре.
Одесский австрийский консул Сечени (?) принял живое участие в пленных, снабдил их деньгами и устроил им выписку из-за границы разных предметов необходимости и роскоши. По окончании карантинного испытания барон Александр Густавович Рольцберг взял в свою коляску пленного англичанина и повез его выбирать квартиру.
У англичанина вкус был недурен, - он выбрал себе прекрасное и обширное помещение в доме Муиджи Моки(?), где нашел для себя сочетание простора вида на море и зелени кругом.
Сообщение пленных с Англией совершалось регулярно и всегда исправно, и все посылаемые из неприятельской страны и армии, как письма, так и посылки аккуратно доставлялись пленным. Цензура была в этом случае так покладиста, что не конфисковала даже оружие, присланного британскими патриотами для пленных, очевидно предназначенного для освобождения.
Только газеты, иллюстрации и книги подвергались строжайшему гонению одесского начальства. Библиотека "Тигра" уехала немедленно в цензурный комитет, в С.-Петербург, и более не возвращалась; все кусочки старого Times’a, в которые были завернуты вещи пленных, тщательно отобраны; осторожность с печатным словом была так велика, что русская цензура вырезала даже из "Illustrated London News" вид города Севастополя...
Ройер, выражая крайнее сожаление, что дом "великого друга Англии" князя Воронцова (Михаил Семенович) получил не менее тридцати ударов английских бомб, нашел, что русское высшее дворянство, усвоив обычай брать к своим детям английских нянек, тем самым впитало в свое сердце с раннего и нежного детства любовь и уважение "к великой нации", а потому это дворянство теперь крайне сожалеет о ссоре и войне.
Одобряя это высшее дворянство, г. Ройер весьма порицает русскую торговлю и русский народ. Про первую он замечает, например: "Русские заводчики умеют делать хорошее оружие и обыкновенно представляют прекрасные образчики правительству; но вследствие хищничества, имевшегося во многих частях государственного управления, несравненно худшее оружие раздается войскам.
Так, однажды я видел в России офицерскую саблю, которую можно было сгибать и разгибать, словно она сделана из жести или олова". Русскому же народу достается от англичанина за слово "сейчас".
"Что ни спроси и куда ни повернись, - пишет он, - везде в России услышишь "sei-chas"! - слово, которое следует, однако, понимать всегда в обратном смысле, ибо русский народ невообразимо медлителен в своих действиях".
Пришло, наконец, в Одессу решение верховной власти об участи пленных британцев. Император Николай приказал Ройера, как старшего по званию в пленной команде, доставить в Петербург; двух английских гардемаринов в Москву, где сдать их ректору Московского университета, остальных пленных свезти в Рязань.
Это приказание было исполнено лишь в частности, так как многие из пленных были отданы обратно Англию в обмен на русских, захваченных в Черном море. Г. Ройер пустился в длинный путь на почтовых до Москвы. По пути он заметил весьма немного грязь, дождь и добрую порцию ударов кнута, розданных ямщиком его встречным крестьянам с возами.
В начале плена англичане ужасно боялись русских воров и зашивали деньги в самые укромные части своего туалета, но потом с удовольствием убедились, что в России не только мало воров, но нет даже просящих "бакшиша" (здесь на водку).
В Туле проезжающего лейтенанта посетил англичанин, состоящий на русской службе по оружейному делу, сорок лет живущий в России и женатый на русской; на Николаевской железной дороге г. Ройер встретил еще двух соотечественников, которым русское правительство посоветовало перенести их подозрительную резиденцию из Петербурга в Москву.
Эти джентльмены сказали лейтенанту несколько утешительных фраз о великом уважении русских к европейцу.
Привезли, наконец, г. Ройера в Петербург, конечно, на казенный счет, в сопровождении почётного конвоя и прислуги, в покойном экипаже и первом классе вагона. В Петербурге ему отвели ряд комнат в гостинице "Демута".
Немедленно состоялось представление военному министру, князю Долгорукому (Василий Андреевич), который взяв руку пленного и не выпуская ее, сказал: "Господин лейтенант, судьба войны поставила нас в положение друзей; я надеюсь, что во всех будущих наших сношениях, мы станем уважать друг друга, как надлежит истинным джентльменам. Государь император приказал поместить вас в отеле и рекомендовал моему вниманию полный комфорт вашей обстановки»!
Вскоре в гостиницу явился полковник Монтандр (?) (Моntandre) и сообщил пленному следующие условия, предписанные императором Николаем (Павловичем):
1) г. лейтенант Ройер может иметь сколько угодно книг и бумаг, но письма, получаемые им и посылаемые, должны подвергаться цензуре военного начальства;
2) пленный офицер имеет полную свободу ездить и ходить по городу, но в сопровождении назначенного для сего чина, и 3) г. Ройер может посещать и принимать кого угодно, но из англичан ему дозволяется видеть лишь г. Лау (Law), капеллана британского посольства, остававшегося в Петербурге все время войны.
Полковник, сообщивший эти правила, передал пленному и портфель с бумагой, перьями и чернилами - презент русской власти. Подобная любезность, оказывалась всем чиновным пленным, и один турецкий паша, осмотрев Эрмитаж, написал в Константинополь, что он видел прекрасную картинную галерею, где его глаза были особенно поражены необыкновенно живо нарисованными курицей и петухом (?).
23-го июня, тот же полковник сообщил Ройеру, что император приглашает его в свою летнюю резиденцию, в Петергоф. Не смотря на злую лихорадку, Ройер немедленно оделся в свой старенький мундирчик, сел на пароход и поплыл. На пристани его встретила придворная карета, а в петергофском дверце пленному отвели целый апартамент, рядом с помещением военного министра.
Князь Долгорукий тотчас повидался с гостем и, предупредив, что придется, пожалуй, прогостить во дворце несколько дней, послал курьера в Петербург за вещами и слугой англичанина, британским матросом, тоже с пленного "Тигра". Прошло двое суток в тщетном ожидании царского приема, и, наконец, 25-го июня, г. Ройера пригласили поехать в коляске к великому князю генерал-адмиралу Константину Николаевичу, в Стрельну.
Путешествуя по дворцам, Ройер заметил весьма немного, во-первых, массу орденов, которым он искренно дивился; во-вторых, красоту финок, и больше ничего, не говоря о повторении разных любезностей высшему русскому дворянству, столь прекрасно знающему английский язык и столь дружески расположенному к вражеской стране.
Стрельнинский дворец очень понравился Ройеру, и в особенности пленного англичанина очаровала любезность его высочества и его супруги (великая княгиня Александра Иосифовна).
Великая княгиня угостила пленного чаем и новыми английскими газетами; их высочества заботливо расспрашивали о здоровье Ройера, и аудиенция окончилась длинной беседой за чаем, вином и сигарой в кабинете генерал-адмирала, припоминавшего общих знакомых в английском флоте, расспрашивавшего подробно о сдаче "Тигра", выразившего уважение храбрости врага-британца, но крайне не одобрившего обычай английского флота подходить к финляндским берегам под русским флагом и, обманывая таким образом неприятеля, начинать бомбардировку.
Пленный защищал подлость компатриотов (?) массой подобных прецедентов в истории войн и народов. Лишь в половине двенадцатого ночи, г. Ройер расстался с великим князем и опять в придворной карета помчался обратно на свою квартиру в петергофском дворце.
Подъезжая к нему, Ройер заметил при лунном свете дрожки величественную фигуру Николая Павловича, который, как передавали Ройеру, имел привычку кататься в эти часы и потом принимать с докладом высших сановников.
Пленный лейтенант увидел затем, приехавших к царю, петербургского обер-полицеймейстера и военного министра.
На другой день, Ройеру была назначена аудиенция. Хотя от его крыльца до крыльца императора было меньше ста шагов, однако, его усадили в карету, чем немало изумили, конечно, англичанина, и повезли. В приемной зале пленный лейтенант сделался тотчас центром всеобщего интереса и внимания.
Многие из сановников и офицеров подходили к нему, представлялись, жали руки и справлялись о его здоровье. Тут же г. Ройер удостоился знакомства с великими князьями Михаилом Николаевичем и Николаем Николаевичем, а также и с принцем Лейхтербергским (?).
В полдень, князь Долгорукий пригласил Ройера следовать за ним из приемной в дальнейшие апартаменты дворца, привел его в маленькую комнату, раскланялся и ушел. В этой комнате, по средине ее, стоял русский император, одетый в темно-синий мундир с белым, эмалированным крестом на шее.
"Я был приготовлен увидеть человека очень высокого роста, но, всё-таки, был поражен необыкновенной величиной русского царя... Он казался не старше 50-ти лет. Лицо правильное, без признаков особенного утомления, глаза чрезвычайно выразительные и ласковые, вполне соответствовавшие добрым словам императора".
Пленный британец уже прожил в России более месяца, успел, следовательно, испортиться и достаточно возмечтать о себе, и потому неудивительно, что он ожидал обращения к нему императора на "родном английском" языке; однако, царь, хотя и говорил по-английски превосходно, но "по неизвестной причине" обратился к пленному по-французски, назвав "Monsieur le lieutenant!"
Государь милостиво осведомился о здоровье англичанина, расспрашивал, где захватил он лихорадку, и потом перешел к подробному допросу о причинах и условиях гибели "Тигра".
- Почему вы не причалили судна к берегу, который был так близок к вам? - спросил император.
Пленный ответил, что густой туман не позволял что либо видеть команде даже на самом малом расстоянии.
Осведомившись затем, женат ли Ройер, государь с интересом спрашивал о величине семейства умершего капитана "Тигра" и прибавил:
- Жена его, m-me Giffard, проехала из Англии в Одессу, еще не зная о смерти ее мужа. Я хотел дать свободу вашему капитану, но за смертью его, дарую ее вам, как старшему после него офицеру. Каким путем вы предпочитаете уехать из России?
Как ни привык Ройер к русской любезности, но такое великодушие русского царя застало его врасплох. Он был убеждён, что после аудиенции ему придется ехать в унылую Рязань и, как истый британец, растерялся от сюрприза, ответив государю, что он не ожидал, не сообразил еще, не надеялся и т. д.
- Allez donc, pensez-y, - добродушно посоветовал ему монарх: - сегодня вечером через военного министра сообщите мне ваше решение.
Государь подал руку англичанину, и аудиенция кончилась. В приемной г. Ройер ощутил удовольствие от града и грома радостных поздравлений. Поздравил его и военный министр со свободой, прибавив: - Мы надеемся, что вы не будете теперь служить против России?
29-го июня, г. Ройер выехал за границу через Варшаву, вполне убежденный, что враг Россия "цивилизованнее" союзника Турции и что русское образованное общество искреннейший друг Англии.