Тень. СССР, 1972. Режиссер Надежда Кошеверова. Сценаристы Юлий Дунский, Валерий Фрид (по одноименной пьесе Евгения Шварца). Актеры: Олег Даль, Анастасия Вертинская, Марина Неёлова, Людмила Гурченко, Владимир Этуш, Андрей Миронов, Георгий Вицин, Зиновий Гердт, Сергей Филиппов и др. 6,0 миллионов зрителей за первый год демонстрации.
«Евгений Шварц любил парадоксы. В прекрасном фильме «Золушка», поставленном по его сценарию Н. Кошеверовой и М. Шапиро, сказочный король с грустью говорил о своих старых друзьях по сказкам, о Мальчике с пальчике и Коте в сапогах: «У них все в прошлом. Их сказки уже сыграны...» И в самом деле, Кот, обленившись и сняв сапоги, спал у камина, а Мальчик с пальчик занимался тем, что играл а прятки на деньги: попробуй найди его...Как будто то нее происходит и в пьесе Шварца «Тень». Сказочные людоеды служат оценщиками в ломбарде. Спящая красавица умерла. Мальчик с пальчик жестоко торгуется на базаре.
Но сходство парадоксально обманчиво. Ведь в «Золушке» король печалился о сыгранных сказках лишь для того, чтобы обрадоваться несыгранной, новой сказке про Золушку: «Как король сказочного королевства, я чувствую, что вы стоите на пороге удивительных сказочных событий». Сказка не ушла, она обновляется и, значит, живет. Совсем другое в пьесе «Тень». Там действительно бывшая сказочная страна. Сказка без сказки. Чудеса вытеснены буржуазным здравомыслием, мещанским лицемерием, культом выгоды, сытости, равнодушия. Итак, стало быть, в «Золушке» — радостное продолжение сказки. В «Тени» — ее печальный конец.
Все ясно. Но не торопитесь! Парадоксалист Шварц и тут обманывает наши прямолинейные догадки. В его «Тени» не признание гибели сказки, но борьба за нее. Посланцем сказки, посланцем всего, что является ее опорой,— бескорыстия, чистоты, доверчивости, прибывает в бывшую сказочную страну Христиан Теодор, молодой ученый, чья строгая профессия (опять парадокс!), казалось бы, меньше всего располагает к вере в чудо, в сказку. И сказка снова побеждает, хотя на пути ее большие, чем в «Золушке», препятствия. А главное, более реальные: беспощадная трезвость буржуа, цинизм, купля-продажа. Парадоксы Шварца — это веселое опровержение скучных предвзятостей.
И в результате даже его пьеса «Тень» живет по законам сказки, хотя почти все ее персонажи от этих законов отступились; даже она оптимистична, хотя и печальна; даже ее действие развивается в стремительном сказочном ритме, хотя и осложнено психологической углубленностью. Сплавились жизнь и сказка, философия и игра. Без этого сплава Шварца нет. Во всяком случае, нет «Тени» — по-моему, его лучшей сказки. В фильме Кошеверовой очень ощутимы потери. Главные из них — потеря веселья, стремительности, легкости, без чего немыслима сказка, и потеря философской многомерности, без чего немыслима сказка Шварца. Потери начались с того, что театральная сказка требовала кинематографического перевоплощения: известно ведь — то, что легко и изящно на сцене, порою бывает невыносимо статично на экране.
Сценаристы Ю. Дунский и В. Фрид не учли этой истины — простейшей, знать которую их обязывал профессионализм. Режиссер не слил действия воедино: длинные монологи, не берегущие дорогого экранного времени, неудачно соседствуют с приемами театра теней, со староватыми трюками, с песенками в духе ревю, а действие, провисающее под тяжестью обыденного бытовизма, идет — вернее, тащится — на фоне условных, полуигрушечных декораций. Вопреки законам естества шварцевский сплав серьезности и игры вдруг распался на составные части. И хуже того: игра стала вялой, а серьезность — плоской.
Плоским вышел и ученый. Олег Даль, играющий две роли — самого ученого и сбежавшую от него тень, словно бы подчинился такой логике. Тень черна, подла, лицемерна. Ученый — тот, разумеется, во всем ей противоположен. Он ее антипод, то есть (прошу прощения за нехитрый каламбур) антиподл. Античерен. Антилицемерен. Он антитень, это ясно. Но не ясно, что он за человек. Ученый в фильме демонстрирует не присутствие добрых качеств, а отсутствие злых. Получился (увы, не шварцевский) парадокс: ученый не характер, не индивидуальность, а... тень тени. Ее отражение. Пусть отражение, так сказать, с отрицательным знаком — все-таки только отражение.А ведь у Шварца Христиан Теодор вовсе не безликая формула «святой души», не лучезарный добряк с простовато-простодушной улыбкой, проигрывающий своему антиподу и в значительности и во внешней выразительности. Он, напротив, воплощение жизни, импульсивности, характерности. Он работяга и незаурядный ум. Сама странность его, само чудачество не роковые черты человека «не от мира сего».
По Шварцу, странность определяется просто: соответствием или несоответствием поведения героя общепринятым правилам. Его ученый прежде всего по-человечески нормален, естествен, полноценен, и чудаком он кажется лишь тем, у кого смещены все понятия о нормальном, кто заигрался в ложь и притворство.
Совсем не случайно шварцевская «Тень» в своей философии сомкнулась с великой книгой Дидро «Племянник Рамо», где изображена пантомима притворства: «Король принимает позу перед любовницей и перед богом; он выделывает па из своей пантомимы. Министр перед своим королем выделывает па царедворца, льстеца, лакея или нищего. Толпа честолюбцев перед министром выделывает па на сотни ладов, одно отвратительнее другого... Есть, однако, человек,— продолжает Дидро,— не прибегающий к пантомиме. Это философ, у которого ничего нет и которому ничего не надо».
А у Шварца! Министр финансов, на всякий случай прикидывающийся жалким паралитиком, то и дело приказывает: «Слуги, придайте мне позу озабоченного раздумья о благе государства!.. Лакеи! Позу крайнего возмущения!..» И т.д. Метафора Дидро реализуется у Шварца в форму философского гротеска. Но, гладя на З. Гердта, играющего в фильме министра финансов, трудно даже представить, что за ужимками этого персонажа в пьесе был такой серьезный символический смысл. Как и глядя на игру А. Миронова, В. Этуша, Л. Гурченко, С. Филиппова, Г. Вицина, А. Вертинской...
Знаю, что читатель, загипнотизированный этим блистательным списком, может мне не поверить: я бы и сам не поверил. Тем более что и я, покуда шли титры, радостно потирал руки. Да и как было не потирать: актеры, кажется, просто идеально подобраны. Если бы меня спросили, кого выбрать на роль нагло-обаятельного ловкача Цезаря Борджиа, я бы, вероятно, тут же выпалил: Миронова! Если бы спросили, кому играть сентиментального грубияна Пьетро, я бы отчеканил: Этушу! А принцессу? Вертинской! А министра финансов? Гердту!
Так что не мне осуждать режиссерский выбор. Но, может быть, легкость таких вот ответов и должна настораживать. Почти все актеры делают в этом фильме в точности то самое, что делали прежде, к чему мы привыкли, и кажется, что им самим скучновато повторяться.
Конечно, от инерции их спасла бы резкая оригинальность режиссерского решения. Но...Когда-то Шварц дерзко возродил философскую сказку на сцене да и на экране: появилась «Золушка». Это была встряска, взрыв, толчок. Но последние фильмы, поставленные по мотивам Шварца, напоминают мне, ну, скажем, вагоны без паровоза, пришедшие в движение от мощного толчка, но не имеющие собственной скорости. Бегут они по той же колее, не сворачивая, но все тише и тише, все больше удаляясь от того, прекрасного первотолчка.
Так и в фильме «Тень» по инерции играют актеры. По инерции работают художники, варьируя то, что было в «Каине XVIII», в «Обыкновенном чуде», в «Старой, старой сказке». По инерции работает и режиссер, которому недостало на этот раз верности глубокому шварцевскому замыслу и одновременно свободы воплощения этого замысла, свободы, так необходимой для экранизации театральной пьесы.
Еще один естественный парадокс: подлинную верность первоисточнику можно сохранить, лишь имея собственный взгляд на него. Фильм «Тень» движется по привычной колее, но у него нет собственной скорости» (Рассадин С. Сказка без сказки // Советский экран. 1972. № 18. С. 4-5).