Я записала интервью с Глебом в июне 2021 года. До вчерашнего дня я не могла себя заставить послушать это снова, чтобы сделать текст. Глеба я знаю с 2017 года, он пришёл работать ко мне в «ИнноПарк» по рекомендации. Я увидела сразу, что с ним что-то не так. Как сотрудник, он был прекрасен. Разруливал любые ситуации с родителями и педагогами так, как это не делал никто. Всегда всё было чётко в кассе. Находил варианты решения любой задачи. Искромётный юмор. А какие опусы он писал в ежедневных отчётах — мы зачитывались. Но за всем этим я чувствовала боль. Он долго не нёс трудовую. И это только подтвердило моё ощущение, что что-то не так. Но моё интуитивное доверие не пропало. Он проработал с нами всего 3 месяца, потом ушёл. Только при увольнении появилась трудовая. Выяснилось, что до нас он работал в ритуале, туда и возвращался. Конечно, что-то не так, подумала я. Сразу после увольнения он внезапно начал рассказывать мне в сообщениях про своё детство. Не всё, только про улицу и приёмники-распределители. Это был шок. Позже, когда я стала писать на канале про школу, решила взять у него интервью. И это стало вторым шоком. Оказалось, улица и приёмники были не самым страшным. Прошло два года, я наконец, собрала себя в кучу, чтобы поделиться этим с вами. Сейчас Глеб уже не работает в ритуале и не живёт в России, да и страна уже не та, что два года назад. Итак, история Глеба. Всем детям, пострадавшим от взрослых, посвящается...
Я родился во Владивостоке, где познакомились мои родители. У меня есть ещё брат на 9 лет старше меня и сестра на 7 лет старше. Отец был моряком. Мать работала продавцом. Она пила. Когда отец уходил в рейс, мать уходила в запой порой на недели. Мне кажется, я на всё это смотрел с самого рождения. Постоянно приходили какие-то мужчины. Периодически она уходила из дома и брала меня с собой на гулянки.
Как-то я сильно заболел. У меня поднялась температура. Мы все спали на полу на матрасе. Помню, что на одном матрасе лежу я, сестра меня пытается укутать, а на другом мать с каким-то мужиком... Мне тогда было лет 5. Я не знал, что они делают, понял, что это было, только, когда стал взрослее.
В 6 лет семья переехала в Липецк, откуда отец родом. Там он без особого успеха пытался заниматься коммерцией. Мама устроилась в ларёк. Ситуация с пьянством и похождениями не менялась. Нас били. Отец бил, чтобы наказать, а мать, чтобы пожалеть. Она порой специально делала это, потому что она била слабее, и это спасало от гнева отца. Её стандартная порция - три удара, если уворачиваешься или дёргаешься, то пять. Меня тянула бабушка, по возможности забирала из дома.
Отец пытался на моём старшем брате реализовать свои несбывшиеся мечты в боксе. Брат стал заслуженным спортсменом, призёром кубка Москвы. Ещё отец регулярно насиловал мою сестру. Я никогда не обсуждал с ней эту тему, но думаю, что она боялась рассказать. Мы жили в однокомнатной квартире. Мать уходила на сутки в ларёк. Мне отец говорил: «Иди посиди на кухне». А он оставался в комнате с сестрой. Тогда я не понимал, что происходило за стенкой, уже позже задним умом понял. Матери она в какой-то момент рассказала, но та не поверила.
Где-то в 17 лет сестра забеременела от отца, сбежала во Владивосток. Он туда поехал, привёз ее обратно. Рожала она в Липецке. Мама, кстати, даже после этого никак не отреагировала, когда очевидное отрицать уже было невозможно. Похоже, она всю жизнь просто жила для себя. Отец усыновил ребёнка. Так, у меня появился племянник, он же мой брат. Но у меня остаётся какая-то внутренняя граница, я отношусь к нему, как к племяннику.
Когда мать и отец разошлись, я сначала переехал к отцу. Мне было лет 10. Меня секли за каждую тройку. Воспитание ложилось на плечи сестры. А мне к тому же пришлось перевестись в новую школу, где я не прижился. Я был диковатый, успел побеспризорничать, иногда бутылки собирал, чтобы себя прокормить. Я уже пробовал курить. Я водился с самым дном, даже с теми, кто нюхал клей, правда, сам очень боялся этого, не стал пробовать.
Я не понимал своих одноклассников, а они меня. Я был среди них чужим. Конечно, новый класс, домашние, ухоженные дети меня не приняли. Они не просто меня не приняли, они меня травили, это был настоящий террор. Там было несколько заводил и их свита. Они меня обзывали, ловили после школы, пытались бить. Но в какой-то момент драться перестали, так как бился я отчаянно, и всё-таки отец — бывший боксёр, какое-то время он меня немного учил.
Я жил то у матери, то у отца, у матери чаще, точнее, у мужчин, с которыми она жила. Какое-то время она жила с югославом Драганом, которого я поймал с женщиной. Я побежал в киоск, всё рассказал. Это был первый и последний раз, когда я вмешался в личную жизнь матери. Потом были ещё мужчины, потом долгое время был Андрей, парень моложе её. Андрей был нормальный, единственный, кого я назвал бы отчимом. Они тоже вместе пили. Его я тоже поймал, но никому ничего говорить не стал.
Как-то лет в 12 я снова жил с отцом, сестрой и племянником. Я получил плохую оценку. Сестра, привыкшая к тому, что воспитание происходит через порку, сказала: «Ложись, сейчас буду наказывать». Я взял нож и сказал: «Не подходи ко мне, убью!» Она схватилась за лезвие, я его дёрнул на себя и порезал ей руку. Я тут же бросил нож, заплакал, мы пытались руку забинтовать. Я испугался, понял, что вечером придёт отец и прибьёт меня.
Я позвонил на станцию рейсовых автобусов, поменял голос, сказал, что хочу забронировать билет для сына. Назвал фамилию, имя и отчество, сказал, что меня не будет, он сам поедет, дальше его встретят. Мне казалось, что я так умело всех провёл. Оставил дома записку, что меня все достали, я всех ненавижу и буду жить у друга. Указал неверный адрес, вокзал находился совсем в другой части города. Взял из дома запас денег, кажется, тысячи три, и побежал на станцию. За пять минут до отправления я был на рейсовом автобусе, следующем по маршруту Липецк — Москва.
Я вышел на Павелецком вокзале. Я до этого уже беспризорничал в Липецке, поэтому по привычке пошёл на вокзал. Ел хотдоги, шаурму. Почти всё время проводил возле автоматов. Я смотрел на них, как заворожённый, когда ко мне подошли сотрудники полиции. Отвели к себе в каморку. Я наврал, что меня должны были встретить, но не встретили. Я знал адрес брата, который уже жил в Москве. Дал им номер телефона, они позвонили, но никто не взял трубку, к счастью, брата не было дома. Идти к нему я, конечно, не планировал, но сказал, что поеду туда, адрес знаю. Меня отпустили.
Я поехал на Курский вокзал. Там стоял возле тех же автоматов и познакомился с такими же, как я. Мы вместе были всю ночь. Я сошёлся с одним из мальчиков. Под утро было объявлено, что мы пойдём в ночлежку, но мальчик, с которым я сошёлся, шепнул мне, что они хотят меня вывести и раздеть. Я сбежал, спустился в метро на кольцевую линию и лёг спать. Оттуда меня забрали в отделение полиции. Туда приехала скорая помощь, привезли ещё мальчика Серёжу. Нас отвезли в Детскую Морозовскую больницу в отделение для беспризорников. Палата была похожа на камеру, на окнах решётки, двери на замке. Нас побрили на лысо, дали кусок мыла, обдали холодным душем, взяли анализы, выдали рваные штаны, рубашки и тапки. Тапки — важная деталь. В пятку была вставлена деревяшка, ими пациенты специального отделения Морозовской дрались до крови. Иногда пробивали голову. В палате было пять человек, дети из разных регионов России. У мальчика Серёжи, как я теперь понимаю, была сильная депрессия. Он всё время лежал на кровати и не двигался. Я же быстро начал общаться с ребятами.
Самый тяжкий детский и взрослый беспредел я видел именно там, в Морозовской больнице, а совсем даже не позже, когда попал в ЦВИМП и не на улице. Если палата хорошо себя вела, охранник выдавал три сигареты. Если плохо, то могли отправить в «дурку». Туда, кстати, попал Серёжа. Когда он не лежал, он ходил в туалет, там обычно терроризировали. На пятую ночь он разбил окно и стеклом перерезал вены. Прибежал охранник, избил его, только после этого его перебинтовали, потом дали ведро воды, тряпку и заставили замыть свою кровь. На следующее утро увезли.
Через неделю меня перевели в Алтуфьевский ЦВИМП. Для меня неделя в больнице прошла относительно легко, я подрался в туалете тапочками всего один раз и ещё один раз также тапочками в палате. В приёмнике забрали вещи, взяли отпечатки, поместили в комнату, где жили 15 детей. Меня завели в эту комнату во время тихого часа. Я сразу попал в передрягу. Какие-то ребята обсуждали побег, это дошло до охраны. Пришёл охранник, начал задавать вопросы, мальчик, до сих пор помню, его звали Юра, показал на меня. Охранник сначала ударил меня ногой в живот, потом добавил толстой металлической цепью. Всю ночь меня рвало. Утром мне сказали, что я весь жёлтый. Помню, какая-то воспитательница сказала, что у меня желтуха, но в итоге медики меня не смотрели и никто меня не лечил. Сутки я просто лежал.
В ЦВИМП меня спасала библиотека. Там я прочёл всего «Гарри Поттера», который там был. Я просыпался, сразу брал книжку и читал с перерывами на еду и прогулки, которые часто происходили в виде маршей, как на плацу под «Эй, братушки, где же ваши пушки?» Воспитателя меня практически не замечали. Иногда нам показывали воспитательные фильмы. Работала система наказаний один за всех и все за одного. Главным наказанием было поставить ребёнка с руками за спиной лбом к стенке. Так можно простоять очень недолго. Уже через 5 минут затекает шея, отваливается лоб. Стоять нужно до тех пор, пока воспитатель не решит, что достаточно. Раза три я точно попадал вместе со всеми. Ещё делали тёмную. Когда понятно, что косяк твой, а наказали из-за тебя всех, воспитатель выходил из комнаты, тебе на голову надевали простынь и били.
Как-то в ЦВИМП приехал первый канал. Так как я и ещё несколько ребят были новенькими, мы не умели петь гимн, нас показывать было нельзя, поэтому нас загнали в чулан и прятали там. Только в пару кадров мы попали в столовой. Был это 2002 или 2003 год. Тогда как раз начинали рапортовать общественности о борьбе с детской преступностью.
Через 10 дней за мной приехали мать и брат. Мама сказала, что теперь я буду жить с ней. Она тогда жила с Андреем. Я снова пошёл в школу, в ту же самую, где меня не приняли. В первый же день одноклассники пытались меня прижать и избить. На следующий день я привёл свою компанию беспризорников. Мы избили троих заводил. Больше меня не трогали. В школе была молодая психолог, которая искренне за меня переживала, пыталась помочь, разобраться. Но с началом 7 класса я уже начал прогуливать, а в 8 классе совсем перестал ходить в школу.
С мамой я прожил недолго, меня забрала бабушка. Я даже ходил в школу первую половину 9-го класса. А вторую половину ближе к весне снова ушёл на улицу и в школу перестал ходить. В тёплое время можно было жить под мостом, когда было холодно и голодно, я шёл к бабушке. Бабушка переживала, но она была бессильна вернуть меня в школу. Найти меня на улице было невозможно, пока я сам не приходил.
После 9 класса я ушёл из школы. Я хотел поступить в десятый, но сменился директор. Новая директриса начала вводить правила, подниматься наверх можно было только по одной стороне лестниц, спускаться только по другой. Я мешал внешней правильности. Она сказала, что не даст мне учиться, выживет.
Я поступил в училище на оператора ЭВМ и радиомеханика. Хотел стать программистом. Первые полгода учился, посещал. Нас, первокурсников, кстати, ежедневно по пути в училище раздевали, забирали деньги. Как только стало тепло, меня опять потянуло тусить. На 2 курсе был областной смотр училищ, нас принудительно загоняли в актовый зал, меня отобрали петь «Под звёздами Болгарскими». Я выступил. Последние строки «...а Россия лучше всех...» я пел с такой душой, что зал взорвался, мне повысили стипендию до 1100 рублей. Но я всё равно дальше плохо ходил. Мне предложили перейти на платное отделение, даже предложили перевести мне деньги за обучение в виде дотации, которые я должен был бы снять и оплатить обратно училищу. Преподаватели ко мне хорошо относились, я был неглупым и не конченным. Я мог спорить, но стёкла не бил, не материл учителей, а половина ребят из училища вели себя именно так. По литературе, истории у меня всегда были пятёрки, я читал запоями. Они перечислили мне, 16-летнему мальчику, деньги. Я, конечно, их не отдал, но на платный курс меня зачислили. Весь 3-й курс я не ходил. Жил у бабушки или в подвале.
В 13 лет меня впервые привлекли к уголовной ответственности. Мы с той самой компанией беспризорников поймали мальчика, побили и раздели. Я отнял часы. Его хотели изнасиловать, но я и Коля (ещё один мальчик из нашей тусовки, который, как и я, до сих пор жив и не сидит) запротестовали. Мы сказали, что по понятиям — это беспредел. Вечером нас поймали. Приехал брат и с потерпевшей стороной решил вопрос. Суд был, я там заплакал, сказал, что осознаю свою вину. На суде было принято решение о примирении сторон. Так, я не сел в тюрьму.
Когда мне было 16-17, я снова прошёл по краю. У меня был друг. Он и сейчас есть. Болен ВИЧ, больше сидит, чем на свободе. Он украл мобильный телефон, у него появились деньги. Мы гуляли, пили, он надышался клея и сказал, что хочет на машине кататься. У нас была договорённость по понятиям: в прошлый раз, когда была «делюга», если нас ловят, то я тяну на себя, теперь настала его очередь. Мы начали угонять машину. Сначала пытались угнать «Москвич», но приехала полиция, мы убежали. Потом «Пятёрку», но там не оказалось бензина, мы поехали на заправку, купили 3 литра бензина. Залили. Машина так и не завелась. Я захотел в туалет, зашёл за гаражи, тут мимо меня пронёсся товарищ на «Шестёрке». Я знал, куда он поедет, приехал туда. Дальше мы катались на этой угнанной «Шестёрке», на Центральном рынке проехали прямо мимо наряда полиции. Нас взяли. Меня заломали, поставили на капот, обшманали, кинули на асфальт, где мы ждали опергруппу целый час. Я лежал и думал, что сейчас мама с работы пойдёт, а я тут лежу. Друг мой слово сдержал, взял всё на себя, хотя фактически мы и встретились уже после угона. Так, я снова не сел в тюрьму.
На 3-м курсе училища я в третий раз чуть не попал, проходил свидетелем. Вышел из суда и понял, что это последний раз, когда я из суда вышел на свободу, что в следующий раз точно сяду. Пошёл к знакомому устраиваться в ресторан. Это был ресторан на отшибе города с бассейном и сауной, куда губернатор приезжал отдыхать. Так, я, дикий беспризорник, надел белую рубашку и начал работать среди красиво одетых людей и вкусной еды. Через год приехал в училище, мне отдали диплом, аттестат и сказали, что я получил третий разряд.
Я работал официантом, барменом, в 18 лет уехал в Москву, тоже работал в ресторане. Ненадолго возвращался в Липецк, занимался валютой, потом снова вернулся в Москву, снова работал в ресторане. Снова вернулся в Липецк, опять ресторан, прошёл путь от официанта до администратора. В 2015 в 25 лет я уехал в Москву окончательно и устроился в крупную ритуальную компанию. Это место мне предложил брат. Помню свой самый первый адрес. У парня умер отец. В квартире скорая, полиция, какие-то люди. Все толкают своих агентов. Я сделал так, что они все от парня отстали. Сел с ним и испытал шок. Чего только я к тому моменту не видел. А вот тогда впервые столкнулся с настоящим человеческим горем, посмотрел ему в глаза. Этот первый заказ я тогда не взял. Слишком опешил, говорил что-то не то. Потом не спал всю ночь. А вот второй заказ на следующий день я взял. Когда я всё закончил, родственник покойного со слезами сказал мне: «Большое вам человеческое спасибо». Это было первое искреннее «спасибо» в моей жизни. Я понял, что впервые за свои 25 лет сделал для людей что-то хорошее. Я понял, что хочу этим заниматься. За последующие два года я стал одним из лучших агентов в Москве. Меня рекомендуют люди своим знакомым.
В 2017 году я попробовал себя в детской образовательной сфере, пришёл работать в «ИнноПарк», но продержался всего 3 месяца. Меня снова потянуло в ритуальную сферу, только теперь уже позвали на руководящую должность, а позже в ГБУ «Ритуал», куда я мечтал устроиться с самого начала. Ритуал — это не просто профессия, это мой путь. Я именно там чувствую себя нужным. Я каждый раз вижу людей на краю. Родители, которые хоронят детей. Жёны, которые хоронят мужей. Все они прыгают в могилу и хотят умереть. Я каждый раз с этого края вытаскиваю их обратно в жизнь. Я ведь с людьми на протяжении всего этого тяжёлого времени, в какой-то момент с ними остаюсь только я. В самый тяжёлый момент, например, пока мы три часа ждём, когда тело отправят в морг. Они мне рассказывают всю свою жизнь.
Брат, как только смог, тоже сбежал из дома. Сейчас, как и я, работает в ритуале. Только сестру ребёнком отец привязал к себе. Она лет до 24 или 26 с ним так и жила. Насилие над моей сестрой происходило буквально 20 лет назад в Липецке, не в средневековье. И всем было совершенно всё равно, что в квартире за стенкой каждый день это происходит. И сейчас, если мы перенесёмся в Центральное Черноземье, там время течёт иначе, а границы допустимого стёрты. Сестра продолжает жить в Липецке, воспитывает сына, работает уже 10 лет на рынке. В личной жизни всё плохо. Какая-то странная 10-летняя связь с начальником на рынке, выходцем из южных республик.
Я общаюсь с братом. С сестрой и с матерью пытался. Но с матерью не получается, ей постоянно важно в разговоре поддерживать градус ненависти к отцу, а я уже не готов это больше слушать. Внутри всё вскипает. Я свёл общение к минимуму, звоню по праздникам. С сестрой я до какого-то момента близко общался, но ей всё время кажется, что её сына никто в семье не любит, поэтому чем он старше, тем тяжелее с ней складывается общение. Сейчас ему 18 лет. Он учится в институте. С ним всегда занимались, у него всегда были репетиторы, он единственной из всей семьи получает высшее образование.
Отец сейчас живёт с новой женой, работает водителем. Мать больше не пьёт, придерживается строгой морали, ходит в церковь, осуждает других, кто пьёт или ругается матом. Когда мне было лет 15-16, я, конечно, как все подростки, хотел гнуть свою линию, спорил с матерью, выкрикивал, говорил ей всё, что я о ней думаю. Она всегда отвечала: «Не смей со мной так говорить, я твоя мать». «Какая ты мать?» И я продолжал делать так, как считал нужным. Она промотала все квартиры, которые доставались от бабушки. Живёт в хостеле в Липецке. Мы с братом постоянно отправляем деньги. С матерью никакого разговора из позиции взрослый-взрослый у меня так ни разу и не было. Я боюсь с ней говорить, боюсь, что это снова будет маленький мальчик, который будет кричать от обиды.
Мне скоро 31 год, а до сих пор я ночами не могу уснуть. Воспоминания и слова душат, хочется сказать. Есть, что сказать. Слова эти злые и правдивые. Я хожу, курю, думаю. Почему так было? Справедливо или нет? Как должно было быть? Это не отпускает. Все, с кем я рос, мои брат и сестра, мы — обожжённые люди, мы инвалиды. Были попытки терапии. Но не пошло. Мне помогают книги и самоанализ. Думаю, мне очень крупно повезло. Я не стал наркоманом. Я не попал в тюрьму. Меня не сбила машина. Я однажды хотел спрыгнуть с моста, но в последний момент решил жить всем назло. Мало кто из тех, с кем я рос, остались в живых. Мне часто помогали чужие люди. Я знаю, что будет завтра. Я не один, у меня есть семья. Я искал Бога, читал Библию, Коран, учебник буддистов. Я думаю, что Бог — это любовь в чистом эквиваленте, мне кажется, вся эта грязь Бога не касается, мы сами устраиваем этот ад на земле.
У меня есть два светлых воспоминание из детства. Владивосток. Мне лет 6. Отец пришёл с рейса, поехал выпить с другими моряками. Меня взяли с собой. Море. Волны накатывают, я от них отбегаю, потом бегу за ними, волна всё-таки находит меня, мочит мне ноги. Липецк. Мне лет 7. Новый год. Мы собрались за столом. У нас было фирменное блюдо — жареная картошка с кальмаром. Я ем её со сковородки. Вокруг вся семья, нас пять человек.
Комментарий автора канала
Друзья, я очень надеюсь, что прочитав эту историю, ваш мир усложнится. Картину миру надо постоянно усложнять, всё ставить под сомнение, смотреть вглубь, видеть с разных сторон. Особенно педагогам, особенно родителям. Пожалуйста, каждый раз, когда вы видите хулигана, ребёнка, который не соответствует вашим представлениям о хорошем, подумайте, через какой ад он должен проходить, чтобы так себя проявлять, что с ним должны были сделать взрослые, чтобы у него не было желания созидать, а только разрушать, в том числе, самого себя. Может быть, ему от вас просто нужно человеческое отношение?
Неравнодушных педагогов и осознанных родителей я приглашаю в Телеграмм-канал «Учимся учить иначе» и в привязанную к каналу Группу.
Книгу «Травля: со взрослыми согласовано» можно заказать тут.