В то утро, которое последовало после сна о ливитодах-часовиках, мне не хотелось ни о чем думать всерьез. Я все еще переживал скорбь из-за гибели грибницы. Ее ребенка я не стал доставать из кармана, - вдруг кто-то из оранжерейных работниц заметит? И они захотят его у меня отнять? Даже думать о таком не хотелось.
Поэтому мой плащ аккуратно висел на вешалке, а грибной подарок, я знал, продолжал сидеть в кармане.
Я бросил взгляд на большой ярко-синий лист дрожащего многолопастника – всегда любил это растение за неприхотливость и за то, что он растет обычно вдоль дорог и скучных теплотрасс. Кто-то заботливо положил этот лист на прикроватный столик.
В его ложбинке скопилось немного дождевой воды с растворенными в нем крупинками фиолетовой фосфорной соли. Знаю, эта соль самая простая, но она придает энергию тому, кто очень устал.
Да, фиолетовая соль не годится для медитаций и выхода в верхние пласты своих и чужих воображаемых комнат. Однако она отлично восстанавливает бодрость. Кто-то из оранжерейных работниц сочувствовал моей утрате и решил таким вот образом помочь…Что ж, я взял лист и выпил телесную влагу. Вернул лист на место. И снова прилег. Хотя я едва проснулся, хотелось только одного – опять заснуть. Меня волновал вопрос – что за музыка летела ко мне из-за сплошной снежной пелены? Снег был всюду. В том сне.
… Я снова уснул, вернувшись к составлению воображаемой карты. Даже полностью погрузившись в сновидение, я продолжал держать под контролем собственные мысли и воспоминания, и это значило – возможно, после, в своем странствии, или когда жителям города Игуаны понадобится моя карта – она будет тут как тут.
Во всём своем великолепии, со всеми подробностями, точками и запятыми, со своими ручьями, тропинками и заброшенными железными дорогами, чьи рельсы вывернулись от коррозии лентой Мебиуса и переплелись друг с другом, как воздушные лианы. На карту будут нанесены горы и холмы, водостоки и колодцы, подземелья и леввестрольи поля, и все башни, и любые реки, и поселок, завернувшийся в форму старой печатной машинки.
Думая об этих многочисленных деталях, я успокаивался. Глубоко внутри сна, внутри себя я словно слышал голос грибницы – «всё в порядке, продолжай».
Итак, во сне ли, в разговоре ли с грибницей – карта должна разрастаться, невзирая на сложности. Ведь даже когда что-то не удается разглядеть досконально, когда не удаётся оставить на карте нужный след, для ысти нет веских причин – всегда можно будет потом вернуться на такой вот белый участок. И всё чаще я стал надеяться, что кое-какие участки карты я смогу увидеть не только в пространстве воображения, но и в реальности, в своем будущем путешествии.
Но пока, во сне, нужно было лишь наметить. Только наметить.
- Даже такие наброски – ты же не можешь серьезно утверждать, что таким способом можно создать серьезную географическую карту, - даже эти наброски могут оказаться полезными в путешествии, - раздался голос Туркиуса у меня за спиной…
Он парил в воздухе, словно мистический ариэль, был полупрозрачен, а на лице его цвела улыбка из разряда самых светлых и открытых, каких в реальной жизни я наблюдал едва ли. Ведь вообще-то Туркиус был меланхоличен…
- Я думал, ты исчез, - сказал я ему, стараясь скрыть свою бурную радость. Он никогда не любил чрезмерных проявлений дружеских чувств.
- Думал, ты исчез в пространстве замороженного шапито, - дополнил я, просто потому, что посчитал это необходимым.
- Всему свое время, - ответил увиденный во сне Туркиус. – Нигде, оказывается, окончательно исчезнуть нельзя.
- Мы можем продолжить? – спросил я, подразумевая, конечно, составление карты.
- Ну разумеется… - ответила Марципана.
Это была какая-то древняя, давно почившая королева воздушных островов, с которой я познакомился во время бесед с человечьим королем, замурованным в птичьей клетке.
И вот сейчас они оба, Туркиус и Марципана, висели у меня над плечами, чтобы подбодрить либо, напротив, запутать своими советами. Так что я даже не знал, как и отнестись к этому – они ведь были полупрозрачны. И к тому же я понимал, что сплю. Но, невзирая на это соседство – весьма и весьма сомнительное, я не собирался отвлекаться…
- Вижу Слепые вокзалы, - сказал я.
Марципана только вздохнула. Боковым левым зрением (она ведь висела именно слева) я мог видеть, что она почти прозрачна, что не мешало ей громко дышать и фыркать по-черепашьи…
Думаю, они оба приснились мне лишь потому, что я привык во время «придумывания» карты болтать с грибницей. Сейчас говорить с ней возможности не было.
Вот сновидение и предоставило мне в полное пользование того, кого оно само посчитало нужным. Наверное, чтобы я мог, разговаривая с ними, составлять карту и дальше.