Мы с бабушкой гуляем по Гоголевскому бульвару. Точнее, как она его называет на старый лад - по Пречистенскому.
И тут к нам неожиданно подбегает старичок (сейчас понимаю, было ему лет 65-70, и по нынешним меркам «Московского долголетия» он совсем не старичок, а очень даже ого-го, но тогда мне - семилетней - показался уже очень старым) .
Так вот, подбегает он и давай бабушке руки целовать:
- Фиса, ангел ты мой, Фисочка! Я двадцать лет тебя ищу! Как ты могла со мной так жестоко поступить?
А бабушка стоит, глазами хлопает, вежливо улыбается и смущенно отвечает:
- Голубчик, успокойтесь, - говорит. - Все хорошо! Все в порядке.
И лицо у нее такое странное. Сосредоточенно-растерянное. Будто силится что-то вспомнить, и никак не может.
А старичок не унимается: трясет бабушку за плечи, прижимает к себе и мне показалось, даже плачет :
- Фиса , ради всего, что между нами хорошего было, ну прости ты меня! Ну, неужели один мой дурацкий поступок, одна маленькая трусливая ложь, могли перечеркнуть все то огромное, волшебное, неземное, что между нами было? Неужели ты все еще злишься на меня?
- Да, что вы голубчик! - неловко увертываясь от объятий, лепечет бабуля. - Ни грамма не злюсь! Даже напротив, очень рада вас видеть ! И крайне приятно поражена нашей встречей. Только вы, голубчик, не обессудьте, спешу я. Видите, внучку надо на урок музыки отвести. Опаздываем мы.
И бабуля, схватив меня за руку, тащит в сторону, противоположную той, куда мы шли до этого. Ложь про урок музыки меня удивляет, но я стараюсь сделать серьезное лицо и семеню за бабушкой.
- Значит, не простила, - роняет голову на грудь старичок. И кричит вдогонку обиженное: - Сердце у тебя нечеловеческое, Анфиса!..
- Бабушка, кто это был? - спрашиваю, когда мы уже ушли с бульвара и направились к Дому книги на Новом Арбате.
- Понятия не имею, - признается бабуля.
- Как же так, - удивляюсь. - Он же тебя по имени называл? Неужели, перепутал с кем-то?
- Может, и не перепутал, - задумывается бабушка. - Но, как ни стараюсь, вспомнить его не могу.
- А он говорил, что между вами много всего волшебного было. Как же ты не помнишь? - упорствую.
- Так и не помню, - отвечает бабушка. Совсем без раздражения, а даже как-то виновато, словно сама себе удивляясь.
И хотя интуитивно я понимаю, что разговор окончен, все же не могу успокоиться:
- Разве волшебное и доброе можно забыть?
- Доброе, как и злое, забыть трудно, - вздыхает бабушка. - Но ведь доброе и злое само по себе не случается. Оно исходит от какого-то человека. А человека забыть очень даже можно…
И вдруг она нервно передергивает худыми плечиками.
Этот жест я хорошо знаю: бабушка делает так, когда ее что-то очень сильно огорчает, причиняет боль. Точно в воздухе просвистел невидимый, но жесткий хлыст и стеганул бабушку по плечам.
Пока я размышляю обо всем этом и о том, как бы еще побольше узнать о загадочном старичке, чувствую как бабушка легонько стучит ладонью по моей спинке, и приподнимает подбородок.
- Не сутулься, Анастасьюшка, а то вырастишь кривая как дворничиха Маша, и никто замуж не возьмет.
Когда бабушке надо перевести разговор на другую тему, она всегда придирается к моей осанке...
Много времени спустя, когда бабушка уже лет десять как ушла, а я была студенткой медучилища, однажды перед Пасхой, я снова увидела того самого старичка.
Я натолкнулась на него у бабушкиной могилки на Новодевичьем.
Совсем дряхлый, иссушенный и желтый как мумия из Пушкинского музея, м палочкой в одной руке и нарциссами (бабушкины любимые ) в другой он стоял (а вернее балансировал на ветру) у чугунной оградки и завороженно разглядывал бледную бабушкину фотографию на памятнике.
Я узнала его моментально. И даже почему- то не удивилась встрече. Шагнула вперед:
- Просите, - говорю, - я не знаю вашего имени-отчества. Но я вас помню. Когда я была маленькой, мы с бабушкой встретили вас на Гоголевском бульваре. Помните? Вы еще просили у нее прощения, а она вас не узнала…
Старичок обернулся , посмотрел на меня сначала недоуменно, а потом глаза его, затерявшиеся в огромных тощих глазницах, стали большими-пребольшими и рот с убого-ровными, вставными челюстями округлился.
Он вытянул вперед руку и, неуклюже опираясь на палку, потянулся ко мне.
- Дочка? - произнес удивительно-твердым и громким голосом. Даже слишком громким. Посетители других могилок тревожно обернулись и уставились на нас . - Ты ее дочка?
- Внучка, - я взяла старичка за руку. Такую тонкую и костлявую, что сердце сжалось от жалости.
- Да, да, - говорит старичок, все так же внимательно разглядывая меня, - помню, у Фисы же не было дочки. Но глаза! Я сейчас чуть не окочурился от испуга, как тебя увидел. У тебя Фисочкины глазки. Прямо в душу смотришь. И все там перемешиваешь словно солянку со сметаной... Внучка, значит? Как величать?
- Анастасия, - говорю.
- Что? - старичок опять горланит на все кладбище и показывает на ухо: - Говори громче. Я плохо слышу.
- Настя, - набираю воздуха в легкие, чтобы сказать погромче и извиняюще озираясь по сторонам. - А вас?
- Павел Александрович я. Фиса про меня совсем не рассказывала?
- Нет… , - грустно вздыхаю. - А вы были бабушкиным… другом?
Спрашиваю и точно чувствую бабушкин шлепок по спине. Не любила Анфиса Дмитриевна, когда лезут в чужие тайны. Ох, бабушка, прости!
- Тогда на бульваре мы очень торопились на занятие в музыкальную школу, - решаю я воскресить старую легенду. Раз бабушка хотела, пусть так и будет. - И вы не смогли поговорить нормально. Удалось ли вам потом еще раз свидеться?
Мне и стыдно за свое неуместное любопытство. Но промолчать не выходит.
- Конечно! - гремит иерихоном Павел Александрович. - Два раза я ее потом видел. Я ведь заболел тогда. Рак мне поставили. Ну, этого самого, мужского места, - совсем равнодушно констатирует дедушка. - Операция дорогая. В Израиль ехать сказали. А на какие шиши? Тут Фиса пришла и помогла. Я не звал. Сестра моя до нее тайком сходила. И что ты думаешь? Фисочка -ангел мой, через неделю деньги принесла. На поездку и на докторов, и на лекарства - на все хватило. Спасла меня, моя звездочка небесная.
- Ничего себе! - ошарашено выдыхаю. - Я не знала…
- Что? - удивляется старичок. - Неужели не рассказывала Фиса? Хотя…, - он задумчиво трет лоб, - она ведь известная благотворительница была. Денег да брильянтов ей покойные мужья много оставили, вот она друзьям, а то и просто малознакомым просящим помогала - кому на лечение, кому на похороны даст, кому на свадьбу детей подарит. И никогда потом долга не спросит.
Это совершенно новая глава о жизни моей бабушки. Я конечно, подозревала, что знаю о ней не все. А сейчас оказалось я все о ней не знаю.
- И операция вам помогла? - спрашиваю, чтобы что-то спросить. Хотя на самом деле, мне гораздо интереснее узнать что-то еще о бабушке.
- Да, - кивает Павел Александрович. - Как новенький. Ну, без причиндалов. Но мне уже и без надобности. Возраст такой, что не о теле, о душе думать надо. Я тогда, как из Святой земли вернулся первым делом к Фисочке пришел, земной поклон ей отвесил. Прямо так в ноги и упал. Простила она меня, дурака, значит, если на операцию денег дала. Я ей сказал: век твоего доброго дела не забуду.
- Это да, - соглашаюсь. - Доброе, как и злое, забыть трудно. А вот человека забыть очень даже можно …
- Что? Говори громче, внученька, - просит Павел Александрович.
- Ничего серьезного , Павел Александрович, все в порядке, - кричу в самое ухо.
- Вот ведь, хорошо ты меня сразу по имени-отчеству запомнила. А Фисочка тогда все путалась: то Петр Андреевич назовет, то Антон Павлович. Я и не поправлял ее. Может, с памятью у нее что от возраста стало. Да, и неважно это уже было. Главное, что простила она меня. Ведь если б не простила, не стала мне помогать. Верно? Простила мне трусость мою и предательство. А значит и сам себя я простить могу… Много слез она тогда из-за меня пролила. Но простила.
Я неожиданно вздрагиваю от слов про трусость и предательство. Мерещится, что опять слышу свист невидимого хлыста, который бьет по бабушкиным плечам.
И делаю такой рваный и судорожный вздох, словно это не десятилетия назад моя прекрасная бабушка Фиса плакала от боли и безысходности, а я сама сейчас получила финку под ребро.
Я смотрю на стоящего передо мной немощного старичка и пытаюсь найти хоть каплю прежней жалости к нему. Не могу.
- Она вас не простила, - произношу, чеканя каждое слово. - Она вас просто забыла.
Разворачиваюсь и быстро, почти бегом, ухожу. Чтобы не видеть огромные, тощие глазницы старичка, не смотреть как он взмахивает костлявый рукой , пытаясь схватиться за воздух…
PS :
Прошло 20 лет. Каждый март, когда прихожу на могилку бабушки, я вспоминаю эту историю и горько сожалею, что повела себя тогда так жестоко. Пошла на поводу эмоций. Осудила. Вынесла приговор. Устроила драму.
Наверное, реакция моей бабушки - забвение, или то что в современной психологии называют механизмом психологической защиты - вытеснение, более гуманна и справедлива, что бы кто ни говорил.
Ведь, забыть человека, который причинил боль, иногда это возможность познакомиться с ним заново и открыть чистый файл для еще ненаписанной истории.
Потому что еще мудрый Соломон сказал :
Прикрывающий (забывающий) проступок ищет любви; а кто снова напоминает о нем, тот удаляет друга.
Простите меня, Павел Александрович!
И давайте забудем …