( Продолжение)
Они были чудо как хороши: Хафиза, Джамиля, Лейла, Гюзель. Как звали всех жен незабвенного Абдуллы, Павел уж и не помнил. Девять ладненьких, упитанных курочек, семенивших за петухом, как взаправдашних гарем. Петуха из озорства решил назвать Суховым, хотя тот больше напоминал каптера из воинской части, где Павел служил когда- то: был по- каптерски суров и прижимист, курам воли не давал, всё вкусное умел добыть, отнять или выпросить. Но уж хорош был! Белый с черно- красными штанами и охвостьем. Не петух - мечта. Идиота, как выяснилось потом. Кукарекать начинал в три ночи, каждые полчаса, как часы с кукушкой. Прежний хозяин, дед Николай, частенько грозил сварить из Сухова суп, но рука так и не поднялась. Хорош, чертяка! Да и куры при нем неслись исправно.
Дед Николай, живший за рекой, уезжал. Насовсем, к детям в Солигалич. Что поделать, возраст, артрит и сердце. Один уж не смогал совсем. А кур куда девать? В округе остались деды да бабки, в Бурдуково у всех свои имеются. Вот и предложил птичник Павлу, зашедшему посмотреть, а может и купить, старый, но прочный, ещё советский инструмент.
- Купи, паря, а? Я ж много не попрошу. Куда их, под топор? Жалко, куры ещё молодые, а петух - так вообще генерал.
Павел глянул на гарем с Суховым и не устоял. У бабушки Маши был такой петух, один в один. Гонял маленького Пашку нещадно, проходу не давал. Пока бабушка не выломал прут, да не надавала пернатому агрессору горячих. " Учись, унучек, сам за себя стоять, учись!" Эту нехитрую мудрость Павел запомнил на всю жизнь.
Расплатившись с дедом за кур да за кой- какой инструмент, призадумался: как их из- за реки домой волочь? Девять не одна, чай.
Пришлось дядьке Владимиру звонить, у того на ходу был старенький, но бодро пыхтевший " жигуленок" Так, в багажнике весь гарем и перевезли.
Пока грузили, дед Николай молчал. А потом тихо произнес: " Куда я, а? Без леса, без Костромы, без дома этого? Здесь детей вырастил, Наталью, жену, схоронил. Здесь жизнь моя прошла вся." Стоял маленький, сутулый, с темным морщинистым лицом, по которому стыдливо бежала слеза. И руками, построившими за долгую жизнь не один дом гладил старые, почерневшие от времени бревна, запоминая, жалея, прощаясь. Дом без хозяина - сирота. А человек без своего дома - и того пуще.
Тугой ком перекрыл дыхание: не сглотнуть, не вздохнуть, не избавиться. Павел до боли закусил губы, попрощался с дедом и хлопнул дверьми " жигуленка" сильнее, чем требовалось, чем вызвал молчаливое неудовольствие дядьки Владимира:
- А не проживет долго дед у родни, не проживет, - вдруг подал голос Владимир.
- Типун вам на язык!
- Знаю, что говорю. Старое дерево на новом месте не приживается, попомни, паря, моё слово!
Обратно ехали молча.
Павел вышел, расплатился с дядькой, выпустил кур. Освобождённые куриные барышни кинулись оправляться да охорашиваться, наполнив воздух уютным бормотанием. На звук вылез заспанный Сосис. Подрос, округлился, бродяга, а на днях гордо продемонстрировал хозяину первую пойманную мышь. Павел боялся, что котенок сдуру полезет воевать крысу, но пока обходилось.
Товарищ Сухов окинул рыжее безобразие строгим взглядом, грозно растопырил крылья и издал предупредительный клич. В ответ котенок громко зашипел. Вполне все поняв друг про друга, лохматое и пернатое разошлись.
" Вот и поговорили!" - усмехнулся Павел. И пошёл готовить зимний птичий кут, который дед Иван оборудовал рядом с зимним овощехранилищем в левом углу подвала, не забыв сложить там маленькую печь, которая давно пришла в негодность.
Нужен был курятник. Но Павлу пришла в голову мысль поинтереснее. Вкопать четыре столба, натянуть между ними рабицу, и летняя куриная резиденция готова. И сверху сетку натянуть, чтобы ястребы несушек не перетаскали. Решено, завтра в Солигалич. Да заодно гвоздей и ещё кой чего по мелочи купить. Обратно - на такси, благо деньги, что привез с собой, особо не тратил, не на что. Как- то само получалось, что покупки делал действительно важные и нужные. В городе столько уходило на пустяки, без которых вполне можно и нужно жить, понял это только здесь и сейчас.
За хлопотами по дому и куриному устройству прошел день, вечер заклубился прохладным туманом. Павел вымылся в тазике, наскоро что- то съел и, придвинув поближе разомлевшего от впечатлений Сосиса, провалился в сон.
В три утра закукарекал петух. Павел послал его к черту. Но понимания не нашел. Петух кукарекал с редким садизмом каждые полчаса, вызвав стойкие ассоциации с вышеупомянутым каптером: тот тоже не успокаивался, пока не получал желаемого.
За окошком в мареве белой ночи робко вставало солнце. Павел встал, плеснул чуть остывшей в рукомойнике воды себе в лицо, на торс, растерся старым жёстким полотенцем. Спать хотелось зверски. :" Слышь ты, морда куриная, так и до супа недалеко!" Птиц презрительно скосил левый глаз, дескать, вы все грозитесь, батенька, да кишка тонка!
Павел высыпал курам позавчерашнюю кашу, налил воды. Сегодня из закута решил не выпускать, мало ли чего. Позавтракал хлебом с маслом и крепким чаем. Всё, скоро автобус.
Он трясся в стареньком тесном автобусе и вспоминал себя, того, каким приехал буквально пару месяцев назад. И не узнавал. Исчезли усталость, нервозность человека, который в день делает тысячу дел и всё равно ничего не успевает. Исчезла пустая душевная суета.
А за окном тянулись летние поля в окантовке леса. Пустые, заброшенные, ненужные. Почему так?
С делами управился быстро, купил рабицу, кое- что из инструмента, заказал машину доставки, расплатился, вышел, чтобы зайти в пирожковую и перекусить.
И тут увидел её.
Она шла, как течет вода: плавно без нарочитости, легко без манерности. Все движения как бы перетекали одно в другое. Русые волосы золотило солнце. И глаза, серые, , лучистые с оттенками синевы и густой зелени на самом дне. У Риммы глаза были кукольно- голубые.
С какого перепуга её вспомнил? Захотелось подойти, дотронуться, задержать. Брякнул первое, что в голову пришло:
- Девушка, вашей маме зять не нужен?"
( Продолжение следует)