День четвёртый
Андрей причалил на рассвете, бегло осмотрел берег и без промедления двинулся к балке, у которой два дня назад бросил сына. Хурта семенила рядом, стараясь не отставать от хозяина. Здесь, у реки, её нюх был бесполезен, но Ненужный рассчитывал, что у балки опытная охотничья собака сможет взять след ребёнка и выведет его к Умке.
Невыносимый зуд под кожей немного поутих, но ему на смену стали приходить чудовищные картины. Они приходили помимо воли. Сами. Врываясь в сердце, разрывая изнутри. Вот Андрей видит маленькое тельце, разодранное зверем. Оно лежит в траве, а над истерзанными внутренностями кружат мухи. Отгоняет страшное видение и тут же представляет новое. В нём он находит собственного сына умирающим от жажды. Исхудавшего, обескровленного. И Умка ещё живой, в нём ещё есть силы. Но их хватает только на то, чтобы посмотреть в глаза отцу. В глаза, которыми теперь стыдно смотреть даже на тайгу, не говоря уже собственно сыне.
Когда до балки оставалось не больше десяти минут пути, Ненужный выстрелил в воздух. Эхо разлетелось по тайге и затерялось в кронах деревьев. Он выстрелил ещё раз. Озадаченная Хурта заскулила и вопросительно уставилась на хозяина.
– Пошли, родная. Рядом уже.
Собака легко взяла след. Хурта была опытной охотничьей лайкой. Настоящим лидером в своей стае. Все шесть сезонов была рядом и потому научилась понимать хозяина с полуслова. А иной раз и говорить ничего не нужно было. Сама знала что и как делать.
– Ищи!
Она обнюхала кусты, мох на склоне балки, дважды гавкнула и рванула вперёд. Ненужный не стал её задерживать, а тем более просить бежать помедленнее. Он сам ринулся следом, продираясь сквозь густые заросли кустарника и едва успевая уворачиваться от ветвей.
След петлял. Андрей заметил, что они уже дважды дали приличные круги и стал подозревать, что лайка всё же сбилась со следа, но когда услышал впереди заливистый лай, понял, что ошибался. Сердце в раз выпрыгнуло из груди. Он не видел Хурту. Она лаяла в зарослях кустарника в нескольких десятках метрах от него. И эти метры дались с таким трудом, с каким он не преодолевал даже самые дальние зимние переходы. Перед глазами снова маячили страшные картины, а Хурта всё не унималась. Лаяла.
Это были штаны Умки. Они висели на ветвях кустарника, полностью облепленые насекомыми. Ненужный взял их, встряхнул, понюхал. Пахло мочой, хотя ткань уже успела просохнуть. Хурта в это время обнюхивала опавшую хвою, где Пашка провёл свою первую ночь в одиночестве.
* * *
Пашка проснулся бодрым. Солнце давно встало, лес кричал сотнями птичьих голосов, а мошкара облепила всё лицо и руки. От постоянных укусов кожа распухла. Он уже немного привык к тому, что насекомые лезут в глаза, в рот, в уши. Даже раздражаться перестал. Но сегодня мошкара донимала, как никогда прежде. А ещё глаза, почему-то, слиплись и открывались с трудом. Пашка потёр их пальцами, поморщился от боли и на четвереньках подполз к воде. Умылся и почувствовал, как в животе заурчало. Хотелось есть. Впервые за три дня.
Осмотрелся, надеясь увидеть рюкзак, но быстро вспомнил, что потерял его ещё вчера. Расстроился. Затем вспомнил, что папа говорил про соболей. Вот бы встретить такого! Хотя бы одного! Он бы точно накормил…
Пашка попробовал встать. Ноги болели, но той ломки, которая мучила вчера, теперь не было. Решил, что выздоровел и приободрился. В конце концов, заветное желание скоро должно исполниться! А значит, пора бы и выздороветь! Как же иначе?
Заводь, из которой вытекал ручей, оказалась не простой. Пашка догадался об этом по поваленным деревьям, лежащим повсюду, и по изгрызенным веткам, торчащим, словно толстая проволока, из земли. О бобрах он знал. Точно не помнил откуда, но знал, что есть такие животные. И что они строят плотины из деревьев и веток. Да только видел такое чудо впервые. Но бобров видно не было, и мальчик быстро потерял интерес к необычному водоёму. К тому же сильно хотелось есть, а значит надо было быстренько придумать, где отыскать соболя.
Он пошёл вдоль ручья. Тот оказался извилистым, часто уходил в густые заросли, через которые пройти было просто невозможно. Тогда Пашка сворачивал в сторону и искал путь попроще, но всякий раз возвращался к бегущей воде. Делал он это не столько для того, чтобы выйти к реке, сколько для того, чтобы иметь возможность попить, когда захочется. Страх перед жаждой, мучившей его ещё день назад, вынуждал быть осмотрительным.
А ещё Пашка постоянно размышлял над тем, с кем же он разговаривал ночью? Действительно ли папа был рядом или ему это только померещилось? И чем больше он об этом думал, тем крепче убеждался, что папы рядом нет. Ему бы очень хотелось, чтобы это было не так, но обманывать себя Пашка не любил. Тогда кто же был прошлой ночью в кустах? Треск сухих веток и шуршание листвы, в отличие от голоса папы, были настоящими! В этом сомнений не было. Он даже видел, как качаются ветки кустов. Так кто?
Пашка шагал, глядя под ноги, но так и не понял, когда именно оказался на тропинке. Он даже остановился от удивления, когда это понял. Тропинка! Настоящая! Протоптанная чьими-то ногами! А если она протоптана, значит, по ней часто ходят люди! Папа!
– Папа! – не в силах сдерживаться, выкрикнул Пашка, – Эй! Ау! Ау, папа! Я здесь!
Он стал озираться по сторонам, но ни папы, ни других людей так и не увидел. Зато вдалеке, в той стороне, куда вела эта самая тропинка, росли кусты. Обычные кусты: с ветками, с листьями. Вот только цвет у кустов этих был не как у других, а с розовинкой.
Заинтересовавшись такой сменой однообразного пейзажа, Пашка зашагал по тропинке быстрее, а когда подошёл ближе, расплылся в улыбке. Перед ним стояли плотные заросли кустарника, густо обсыпанного упругой, тёмно-лиловой ягодой. Он протянул руку, сорвал одну. Во рту тут же собралась слюна, которой Пашка чуть не подавился. Сунул ягоду в рот и раскусил. Сладкий, ароматный сок брызгами разлетелся на языке, вызывая стон блаженства. Трясущиеся от нетерпения и слабости ладошки принялись жадно срывать вкуснятину прямо с листьями и горстями совать в рот. От этого пальцы, как и весь подбородок, зубы и язык окрасились в малиновый. Но Пашка этого не замечал. Он ел, пока не почувствовал лёгкое покалывание в животе. Затем смачно отрыгнул, вздохнул и завалился в траву.
Если бы Пашка знал слово «блаженство», он бы именно так и охарактеризовал охватившее его чувство. Он лежал на спине, смотрел на растущие ягоды и улыбался. А если бы в животе осталась ещё хотя бы капелька свободного места, Пашка обязательно съел бы ещё несколько штук. Но места больше не было. И это было замечательно.
* * *
Андрей гнал Хурту вперёд. Периодически стрелял в воздух, в надежде, что Умка услышит выстрелы, и бежал. Просто идти, даже быстрым шагом, он уже не мог. Судя по тому, куда вела его собака, сын уходил вглубь. В противоположную от реки сторону. К болотам. И если раньше перед глазами вставали только жуткие картины, то сейчас к ним прибавился ещё и страх потерять след. А уж в том, что в болотах след потеряется, Андрей не сомневался. Чего уж говорить об опасностях такой местности.
Он снова выстрелил. Хурта заскулила и закружилась на месте.
– Ты чего это? Давай! Вперёд!
Но собака озадаченно крутила мордой и поскуливала.
– Жрать, что ли? Или воды тебе? Ручей скоро! Напьёшься! Шагай вперёд! Ищи! Ищи, говорю!
Хурта гавкнула, будто соглашаясь с хозяином, и резко сменила направление. Ненужный шагнул следом. Метрах в ста от того места, где она кружилась на месте, Андрей увидел вещи. Они были разбросаны по лежащим замшелым деревьям, некоторые висели на ветвях. Чуть поодаль валялся небольшой разорванный рюкзак. Собака обнюхивала детскую одежду, размахивала колечком пушистого хвоста и радостно лаяла.
Ненужный застыл на месте, как вкопанный. Он прекрасно понимал, чьих рук, а точнее, чьих лап, это дело и ясно осознал, к чему нужно готовиться. В этот момент даже решиться было страшно на то, чтобы осмотреться по сторонам. Чтобы обыскать окрестности. В поисках чего? Нужно ли знать, что и так уже известно? Нужно ли искать то, что заставит приставить дуло карабина к подбородку? Нужно ли видеть? И нужно ли теперь вообще хоть что-то?
Собака продолжала отчаянно лаять, зазывая хозяина к находке, но тот не двигался с места. Он просто стоял, не моргая, и смотрел вперёд, на яркие лоскуты тканей. Долго так стоял. Целую вечность. А потом развернулся и пошёл назад.
Хурта гавкнула ещё пару раз, обнюхала на прощание изодранную одежду, пахнущую человеком и медведем, и отправилась следом за хозяином. Но тот теперь будто не замечал её вовсе. Просто шагал вперёд и тихо мычал. Она чувствовала, что не так что-то, но не понимала, в чём причина, а главное – в чём её вина? А потому просто бежала рядом и тихо скулила.
* * *
Пашка вздремнул, а уже через час его разбудили капли, падающие на лицо. Он открыл глаза и удивился, как всё вокруг изменилось. Небо стало непривычно низким, серым и тяжёлым. Лес шумел дождём. Каждый листик, каждая травинка отзывалась шелестом падающей воды.
Он рывком накинул на голову капюшон и поспешил укрыться под старым, раскидистым кедром. Здесь дождя почти не было, и он уселся на мох, прислонившись к стволу.
Из-за шума не было слышно бегущей в ручье воды. От этого идти дальше было страшновато. Да и намокать совсем не хотелось, поэтому Пашка решил переждать дождь под деревом. Вот только дождь и не думал заканчиваться. Даже наоборот: чем дольше длилось ожидание, тем сильнее начинало лить. Уже через полчаса ветви кедра промокли и по его хвое стали стекать первые крупные капли. Ещё через час, когда мох под ногами полностью пропитался водою, как губка, Пашка почувствовал, что обувь его тоже промокла. Изо рта стали вырываться маленькие клубы пара, а это означало, что воздух остывает и скоро станет по-настоящему холодно. Да и солнце, спрятавшееся за тучами, уже клонилось к закату. От этого в лесу с каждой минутой становилось всё темнее и темнее. А дождь всё лил и лил, даже не думая прекращаться…
Пашка почувствовал, что дрожит. Встал, потоптался на месте. Не без удовлетворения отметил, что слабость, которую ощущал в последние дни, сменилась бодростью. Конечно, оставался кашель. Причём сильный, хриплый. Но больших неудобств он не доставлял, и Пашка по этому поводу сильно не расстраивался.
Немало порадовало отсутствие мошкары. То ли от холода, то ли от дождя назойливые твари совсем пропали. А ещё рядом росли заветные кусты… Всё-таки хорошие он нашёл ягоды!
Пашка вспомнил их вкус, и от этого стало чуточку теплее. Вон они висят. Маленькие, но такие приятные! Он выбрался из-под дерева, подошёл к кустарнику и сорвал несколько. Знакомый вкус снова принёс удовольствие. Пусть не такое яркое, как в первый раз, но останавливаться всё равно не хотелось. От воды ягоды налились и стали ещё более сочными и упругими. Они здорово лопались на зубах, взрываясь ароматными бомбочками.
Совсем скоро куртка промокла почти насквозь. К спине стала прилипать даже футболка под лёгким свитером. Ноги в ботинках чавкали от влаги. Сухими оставались лишь волосы, укрытые под капюшоном. Тот, почему-то, упрямо не промокал.
Когда все ягоды, растущие на нижних ветках, были ободраны, Пашка вернулся под кедр. Уселся на прежнее место и понял, что сидит практически в луже. Тут же вскочил и огляделся. Затем схватился за ветку, растущую почти параллельно земле, и забрался на неё. Ветка была толстой, широкой. Можно было даже прилечь на неё. Пашка так и сделал. Лёг, закутался в ворот куртки, натянул поглубже капюшон, поджал коленки и стал дышать в коченеющие кулаки. Дождь лил до самого рассвета, и с каждой минутой становилось всё холоднее и холоднее.
* * *
Ненужный прошёл километров пять, прежде чем осознал, какую глупость совершил. К этому времени начался дождь, и если бы не он, то здравый рассудок, возможно, и вовсе не вернулся бы. Прохладные капли будто встряхнули, отрезвили.
Умка мог просто выбросить свой рюкзак! Слишком тяжёлая ноша для ослабевшего ребёнка! Внутри были бутерброды, и даже если мальчик к этому времени успел их съесть, запах колбасы и хлеба всё равно остался внутри. А чуткий нос зверя слышит его с огромного расстояния. Летом в тайге еды и без бутербродов хватает, и если медведь заметит человека, пусть даже ребёнка, вряд ли станет нападать. Но если речь о бесхозном рюкзаке, от которого ещё и вкусно пахнет, то тут уж не соблазнится только самый ленивый и сытый косолапый. Да и тот, наверное, не сдержится. Хотя бы просто из любопытства.
Внезапная догадка мигом превратилась в окрыляющую надежду.
– Ищи! – заорал он на всю тайгу, – След, Хурта! Ищи! Ищи, сука, чтоб тебя!
Собака, испугавшись новой перемены в настроении хозяина, попятилась назад, но когда поняла, что от неё требуется, тут же поспешила выполнить команду. Нос припал к влажной земле и принялся шарить из стороны в сторону. Она рванула туда, откуда они только что пришли, и Ненужный поспешил следом. К изодранному рюкзаку вернулись уже в сумерках. Оба промокшие и выбившиеся из сил. Андрей осмотрел все вещи, обрыскал всё вокруг, а когда стемнело так, что начал натыкаться на ветви, рухнул под деревом, закрыл глаза и облегчённо вздохнул.
– Живой, медвежонок. Живой…
День пятый.
Пашка кашлял. Кашлял сильно, от чего в груди болело. Снова вернулась головная боль, а от холода всю ночь трясло так, что стучали зубы. О том, чтобы уснуть, оставалось только мечтать.
Когда в лесу стали видны очертания крон деревьев, дождь постепенно сошёл на нет. Пашка выпрямил затёкшие ноги и сполз на землю. Обувь чавкнула. Холодная, мокрая одежда прикасалась к коже, от чего по всему телу выступали мурашки. Изо рта шёл уже не лёгкий парок, а вырывались крупные клубы белого пара. Пальцы на ногах и руках занемели. Веки снова слиплись, и их пришлось раздирать руками.
Есть не хотелось. Даже искать новые кусты с ягодами теперь казалось глупой и никчёмной затеей. Куда больше хотелось согреться.
Вдалеке снова стал различаться шум текущего ручья. По сравнению со вчерашним днём, этот шум значительно усилился. Пашка догадался, что из-за дождя воды в нём стало больше, поэтому и шумит сильнее.
Тучи на небе никуда не делись. Разве что выглядели не такими чёрными, как вчера. Зато плыли всё также низко, и солнца за ними, также как и вчера, видно не было. Пашка подумал, что если они не уйдут и солнце так и не выйдет, то он просто замёрзнет насмерть. Просто умрёт от холода. Иначе как можно остаться живым, когда так трясёт? Долго такую тряску выдержать нельзя.
Он тяжело вздохнул и медленно побрёл вдоль кустарников голубики. Побрёл по той же тропинке, по которой пришёл сюда вчера. Только не назад, а дальше. Туда, где в считанных километрах начинались бескрайние болота.
* * *
Андрей в ту ночь тоже уснуть не смог. Он наспех соорудил из ельника жалкое подобие укрытия, но, несмотря на это, тоже промок до последней нитки. Спать в дождь, равно как и в холод, Ненужный не боялся. Приходилось уже. И не раз.
Да он и рад бы был забыться сном, только не мог. Смог бы, если бы не тот самый зуд под кожей. Это он не давал сомкнуть глаз. Зудело назойливое воображение. Зудели мысли и ещё что-то. Нечто большее, несознательное, рвущее изнутри, выкручивающее наизнанку.
Ненужный ясно видел, как маленький мальчишка, несмышлёный ребёнок, отродясь не знавший ни мамки, ни папки, брошенный всеми, сидит в лесу среди зверья, под дождём, в холоде, уставший, голодный и, главное, напуганный до смерти. До смерти! И виноват в этом никто иной, как он сам – Андрей Ненужный, промысловик, отец того самого ребёнка! «Папа», как называл его Умка.
Кем нужно быть, чтобы сотворить такое? Что надо носить там, под рёбрами? Что там бьётся-то внутри уже тридцать с лишним лет? Что колотится? И главное – накой чёрт оно там бьётся, если вот так вот всё? Вот так вот…
– Хурта! След! След, родная! Ищи!
Собака обнюхала окрестности, растерянно гавкнула и снова припала носом к земле. Она кружилась на одном месте и Андрей, вдруг, с ужасом осознал, что след потерян. Дождь за ночь сбил все запахи, смыл остатки следов сына. Даже если он прошёл здесь всего день назад, вода уничтожила любые признаки присутствия человека.
– След, Хурта! – прорычал Ненужный, от отчаянья чуть не срываясь на крик. – Ищи, сука старая! Ищи, зараза!
На глаза наворачивались слёзы. Растерянная лайка металась из стороны в сторону, вынюхивала мох и жалобно скулила. Андрей не выдержал, подбежал и пнул собаку ногой. Та взвизгнула, отскочила в сторону. Ненужный передёрнул затвор карабина.
– Ищи, тварь! Иначе нахер ты нужна? Ищи! Землю рой, но ищи!
Хурта заскулила и снова принялась вынюхивать. Только теперь старалась держаться подальше от хозяина, опасаясь очередного пинка. Андрею стало стыдно за свой поступок, и он поспешил успокоить собаку ласковым словом. Та немного приободрилась и завиляла хвостом, но носа от земли не оторвала.
После получаса безуспешных поисков Ненужный принялся обдумывать план дальнейших действий. Патронов оставалось совсем немного, поэтому беспрестанно палить в воздух было нельзя. Решил стрелять каждый час. Оставалось выбрать направление, в котором мог уйти Умка.
Он огляделся. Полянка, на которой лежали остатки детских вещей и рюкзака, находилась на возвышенности. Дальше шёл пологий склон в одну сторону, и такой же пологий подъём в другую. Ребёнок добрался сюда явно уставшим. Иначе не бросил бы вещи. Значит, должен был выбрать наиболее лёгкий путь. К тому же у него должна была закончиться вода. Андрей понятия не имел, знает ли ребёнок, что воду нужно искать не на возвышенности, а в низинах, но решил, что смышлёный Умка мог об этом догадаться. Выходило, что пошёл он вниз. Если так, то можно попробовать поискать след чуть дальше, спустившись в балку. Возможно, там удастся что-нибудь вынюхать.
К бобровой плотине вышли почти сразу. Шум воды привлёк не только Андрея, но и лайку, которая припала носом к ручью и стала жадно лакать. А когда напилась, даже взвизгнула от радости. Залаяла и принялась суетливо обнюхивать мох, в котором днём раньше спал Пашка. Андрей сразу понял, в чём дело. Мох в том месте был сильно примятым. Мальчик явно провёл здесь много времени. Рядом росли кусты малины, но ни единой ягоды на них не осталось. Только оборвал их не человек. Ненужный хорошо знал, как выглядят кусты после того, как их обдирает медведь – ветки изломаны, кусты изнутри вытоптаны.
Хурта снова двинулась вперёд. В отличие от вчерашнего дня, сегодня след часто обрывался. Собаке приходилось много петлять в поисках зацепки, на что требовалось время. И Андрей нервничал, потому что знал, что время – это единственное, чего у них сейчас совсем не было.
Короткими перебежками вышли на медвежью тропу. Такими тропами часто пользуются промысловики. По ним ходить легче. Также, видимо, поступил и Умка. Лайка медленно шла по ней и задержалась лишь у густых зарослей малинника. Здесь ягоды были оборваны только с нижних ветвей. Оборваны аккуратно. Почти все ветви остались целыми.
Андрей решил, что если у мальчика нет воды, то далеко от ручья он точно отходить не будет. Да и след, похоже, Хурта взяла устойчивый, надёжный. По крайней мере, шла она по нему уверенно. Даже увереннее, чем вчера! Она отвлеклась на старый кедр, обнюхала всё вокруг и побежала дальше. Ненужный выстрелил в воздух. Затем ещё раз. Звук разнёсся эхом среди вековых деревьев.
Сомнений почти не было – мальчик совсем рядом! След свежий, оставлен после дождя. И уходит он к болотам. Если поднапрячься и решиться на очередной марш-бросок, то можно успеть догнать, пока не случилось непоправимого.
* * *
Пашка горел. Сначала от долгой ходьбы стало теплее, и он даже успел порадоваться, что согревается. Но когда озноб, сотрясающий всё тело, просто подкосил ноги и свалил на землю, все радости мигом улетучились. Он никогда раньше не падал от слабости. От усталости – да. Но только не от того, что ноги не слушаются. А тут – упал. Ко всему прочему в голове шумело, звуки были какими-то далёкими. Птичьи голоса доносились будто издалека. Болели глаза. Он закрыл их, и стало легче. Поджал ноги, свернулся калачиком. Так и замер на замшелой земле, изредка сотрясаясь крупной дрожью. Маленький человек, прошагавший десятки километров по безлюдной тайге. Замер без надежды на спасение, без осознания того, что отныне он вовсе не ненужный, а очень даже нужный. Просто фамилия у него такая…
* * *
Зверь, который разодрал рюкзак, третий день бродил вдоль ручья, обдирая малинники. Он чуял Пашкин запах, наблюдал за ним со стороны. Издалека. Он даже чувствовал, что ребёнок заболел и ослаб. Медведь ждал. Как и водится, в августе ему нет дела до добычи, которую нужно убивать. И без того лакомства хватает. Но если мясо само идёт в пасть, брезговать им не стоит.
Как раз сейчас человек упал. Лежит и не движется. Он ослаб. Он измождён и болен. Запах его жара слышен далеко. И запах этот сладок.
Вдали слышны выстрелы. Это насторожило, но соблазн уже слишком велик, а выстрел слишком далёк. Медведь вышел и медленно заковылял к добыче. Запах усилился. Слюна скопилась во рту, а когда переполнила его – тягучей каплей сползла с губы.
Мясо… Он уже слышит его частое дыхание. Но это не от страха. Нет запаха страха. Ребёнок спит. Или слишком слаб, чтобы бояться. И он горячий. Он очень горячий! От этого слюна ещё более обильным потоком хлынула в пасть. Медведь сглотнул, мотнул головой и тяжело задышал.
И он ревёт! Ветви от этого рыка дрожат и сбрасывают остатки дождя в промокший мох. Уже близко! От нетерпения медведь ускоряется и успевает остановиться, едва не наступая на добычу.
Делает шаг назад. Наслаждается зрелищем. Добыча не движется. Она просто лежит. Медведь толкает её лапой. Та тихо стонет, открывает глаза, но не боится. Она не понимает, что происходит. Добыча вот-вот умрёт. Слюна стекает с губы и падает ей на лицо. Медведь снова рычит.
О! Этот запах! Он сводит с ума. Заставляет не замечать того, что происходит вокруг. Есть только добыча и зубы. Медведь открывает пасть, не замечая ничего вокруг.
Острая вонь горелого пороха, смешанная с запахами человеческого и собачьего пота, ударяет в нос слишком поздно. Медведь едва успевает понять, что рядом враг, но уже в следующий миг слышит самый громкий и самый последний гром в своей жизни.
Немыслимой силы удар смял в бесформенную массу медвежью морду, а хищные клыки, которые едва не впились в сладкое человеческое мясо, разлетелись вокруг, будто осколки битого фарфора. Медведь не издал ни звука. Он рухнул рядом со своей добычей и, прохрипев несколько раз, стих навсегда.
* * *
Андрей бежал к сыну, отбросив в сторону карабин и скинув с плеч понягу. Ноги не слушались, глаза заливали слёзы. Умка лежал рядом с огромной, бездыханной тушей, истекающей сгустками багровой крови. Лежал тихо, без движения, а изо рта едва-едва струился прозрачный парок. Андрей рухнул перед ним на колени, схватил быстро, но очень аккуратно, прижал к себе и почувствовал жар даже через промокшую насквозь одежду.
Хурта без умолку лаяла, но Ненужный её не слышал. Всё его внимание, весь он сейчас находился в совершенно другом мире. В мире, где отец держит на руках собственного сына. Живого!
Пашка проснулся только поутру. Открыл глаза и не поверил в то, что видит. А увидел он человеческое лицо. Лицо улыбалось ему, радовалось, называло Умкой и целовало. Хорошее лицо. Доброе. Папино. С бородой!
конец.
РАНЕЕ:
День второй
Автор: servalyst
Источник:https://litbes.com/umka-nenuzhnyj/
Больше хороших рассказов здесь: https://litbes.com/
Ставьте лайки, делитесь ссылкой, подписывайтесь на наш канал. Ждем авторов и читателей в нашей Беседке.
#проза #рассказ @litbes #литературная беседка #дом #сын #дерево #главные ценности жизни #мир #жизнь