Писемский был в халате, широко распахнутом на груди над расстегнутой на верхние пуговицы рубашкой. Его могучая выя, всклокоченная голова и все его неприхотливое одеяние придавали ему несколько дикий характер...
Вот типовой портрет русского писателя XIX века из воспоминаний Фёдора Кони. Это сейчас писатель напоминает хорошо отобедавшего купчика или хипстера, да, собственно, кого угодно, только не писателя.
Писатель из Рязани или Вологды, Владимира или Иркутска – практически неотличим, как два брата из ларца.
Алексей Феофилактович окал, и акал (думат, гулят, гулят), не желая вписываться со своим посконным костромским жизненным укладом в столичную тусовку. Поэтому писал, обличая пороки и нравы нигилистов и торгашей с такой беспощадностью, что быстро обзавелся недоброжелателями.
Феофилактович – стало быть отец Феофилакт. Имя греческого происхождения: хранимый Богом.
Где нынче Феофилакты? Куда ушли слоны?
Николаи, Михаилы, Владимиры задушили прошлое в душных объятиях. Нет больше Феофилактов. А вот у Писемского вся эта вселенная “золотого века” русской литературы в целости и сохранности, как в музеее палеонтологии:
Однажды - это было в конце августа - Перепетуя Петровна уже очень давно наслаждалась послеобеденным сном. В спальне было темно, как в закупоренной бочке.
Так начинается повесть “Тюфяк”.
Перепетуя? Вах, где ты, драгоценная муза, фея “хлебных крошек”, кустодиевская красавица, сдобная и добрая, благочестивая и набожная?
Марины и Светы выключили свет в конце тоннеля!
Хочу к Перепетуе! К ее коровьим губам…Но вернемся, однако, к Писемскому…
Врагов себе нажил не совсем Филатыч (так называли его коллеги), а его творческий псевдоним — Никита Безрылов, автор обличительных памфлетов.
Романы Филатыча несут на себе явственный отпечаток «бури и натиска»: «Взбаламученное море», «Тюфяк», «Тысяча душ».
Филатыч писал по воспоминаниям современников «запойно». Этакая «ломовая лошадка» русской литературы.
Вот еще слова Кони о Писемском:
Писемский молчаливо налил четвертую рюмку, «опрокинул» ее, взял маленький кусочек хлеба и, помолчав, вдруг оживленным и вместе жалобным голосом, с очевидным волнением, сказал, обращаясь к моему приятелю: «Понимаешь ты, я без этого не засну! Не могу я спать без этого. Они — вот те, о ком я вам читал, не дают мне спать. Стоят вокруг меня и предо мной всю ночь и смотрят на меня,- и живут и не дают мне заснуть! И не могу я без этого — понимаешь?
У меня есть друг (не буду называть его имя), очень хороший, добрый, светлый и, что самое главное, умный. И он “без этого” не может.
Водка - дизельное топливо русской литературы. Вспомним рассказ Леонида Андреева “Он, она и водка”!
А кто не пьет?
И передо мною теперь стоят Феофилакты и Перепетуи. И тоже спать не дают. Но так и надо писать, чтобы герои, как налоговая, преследовали до гробовой доски, и чтобы спустя сто или двести лет были живее всех живых:
“— Ты, гренадер, опять щи парил. Экую душину напустил! Смотри-ка: не дохнешь!
— Ну да, парил, у тебя все парил! — возражал Гаврилыч.
— Да как же не парил! Еще запираешься, лжешь на старости лет, греховодник!
— Погляди сам в печку, так, може, и увидишь, что тамотка ничего нет.
— Знаю, что в печке ничего нет: съел! И сало-то еще с рыла не вытер, дурак!.. Огрызается туда же! Прогоню, так и знаешь... шляйся по миру!
Хоть сегодня выдвигай на «Ясную поляну» и «Большую книгу».
Так ведь не дадут!
А и не надо. Поскольку никого из тех лауреатов, кого после издают, читать не обязательно. А вот Филатыча, храни его Господь, читать обязательно!
В Чухломе есть краеведческий музей имени Писемского, напоминающий катакомбы. А русская классика и есть катакомбы, где скрывается от душных объятий современников русский классик, Филатыч.