Леонтий Васильевич Дубельт (шеф жандармов) к Николаю Алексеевичу Полевому (издателю "Московского телеграфа")
25-го января 1836 г.
Намерение ваше принести в дар России историю Великого Петра я имел счастье доводить до высочайшего сведения государя императора (Николая Павловича), и, вместе с тем, всеподданнейше повергал на всемилостивейшее воззрение его императорского величества доставленный ко мне от вас план сего издания.
Его величество с благоволением удостоил принять ваше намерение; но не мог вполне изъявить монаршего соизволения на все ваши предположения, по той причине, что начертание истории Петра поручено уже известному литератору нашему А. С. Пушкину, которому, вместе с тем предоставлены и все необходимые средства к совершению сего многотрудного подвига.
Впрочем, государю императору было бы приятно, если бы вы употребили способности и ваши сведения на предприятие, драгоценное для сердца каждого русского.
Но при сем случае его величество изволил однако же полагать, что путешествие в чужие край, в места, освященные присутствием Великого Петра, не принесет ожидаемой вам пользы; ибо память об исполинских деяниях незабвенного преобразователя России, столь священная для русских, конечно в чужих землях не могла сохраниться ни в письменах, ни в преданиях изустных, которые если и существовали там некогда, то временем и переходом от одного поколения к другому естественно утратили первобытную живость впечатлений или и совершенно изгладились ив памяти чужеземцев.
Если же где и сохранились, то конечно уже не в той чистоте, не в том блеске и величии, в каком должны быть переданы потомству знаменитые деяния величайшего из монархов!
По высочайшему повелению все государственные архивы открыты для г. Пушкина; и потому государь император равномерно изволит находить неудобным, чтобы два лица, посвятившие труды свои одному в тому же предмету, почерпали необходимые для себя сведения из одного и того же источника.
Передавая вам таковые мысли его величества, не скрою от вас, милостивый государь, что и по моему мнению, посещение архивов не может заключать в себе особенной для вас важности, ибо ближайшее рассмотрение многих ваших творений убеждает меня в том, что, обладая в такой степени умом просвещенным и познаниями глубокими, вы не можете иметь необходимой надобности прибегать к подобным вспомогательным средствам.
Впрочем, если бы при исполнение вашего намерения, представилась вам надобность иметь то или другое сведение, отдельно, то в таком случае я покорнейше вас прошу относиться ко мне и быть уверенным, что вы всегда найдете меня готовым вам содействовать и вместе с тем, я совершенно уверен, что и государь император, всегда покровительствующий благим начинаниям, изъявит согласие на доставление вам тех сведений, какие вы признаете для себя необходимыми.
С совершенным уважением и преданностью имею честь быть, и проч.
из "Записок" Петра Андреевича Каратыгина
Когда граф А. Х. Бенкендорф, вступая в должность, спрашивал у императора Николая Павловича руководящих инструкций, Государь, подавая ему свой носовой платок, сказал: - Вот тебе все инструкции. Чем более отрешь слез этим платком, тем вернее будешь служить моим целям!
Помимо агентов, в числе лиц, близких к III Отделению, находились лица, принадлежавшие к высшим классам общества и к миру литературному и ученому, державшие себя в обществе, разумеется, настолько осторожно, что никто не мог их заподозрить в шпионстве.
И наоборот: в обществе встречались люди, слывшие за шпионов, но не имевшие, однако с III Отделением ничего общего. Таковы были Н. И. Греч и Ф. В. Булгарин. Ни шпионами, ни агентами-подстрекателями (agents provocateurs) ни тот, ни другой никогда не бывали и доносами не занимались: они ухаживали за властью ради смягчения цензуры и кой-каких льгот по изданию "Северной Пчелы".
К Бенкендорфу, в последний год жизни, по семейным делам обращался и Пушкин, из чего вовсе не следовало, чтобы он был агентом III Отделения: он находился под опекой графа Бенкендорфа, по высочайшему повелению; Греч и Булгарин сами легли под нее. Булгарин, трус по природе, ограждая себя от подозрений правительства и всячески выставляя себя верноподданнейшим патриотом, дружил с чиновниками III Отделения и жандармскими офицерами.
Дубельт, Леонтий Васильевич (заместитель Бенкендорфа, фактический глава Жандармского корпуса при А. Ф. Бенкендорфе и А. Ф. Орлове), любил подтрунивать над Булгариным и третировал его, как третировали Тредиаковского при дворе Анны Иоанновны.
Чуть, бывало, Фаддей Венедиктович (Булгарин) зажужжит в своей "Пчеле" дифирамбы правительству, его просят пожаловать к Леонтию Васильевичу. - Не смей хвалить: в твоих похвалах правительство не нуждается.
Будируя (разг. возбуждать, будоражить; поднимать вопросы и т. п.) (Об этом слове писал В. И. Ленин в записке "Об очистке русского языка": "Сознаюсь, что если меня употребление иностранных слов без надобности озлобляет (ибо это затрудняет наше влияние на массу), то некоторые ошибки пишущих в газетах совсем уже могут вывести из себя.
Например, употребляют слово "будировать" в смысле "возбуждать, тормошить, будить". Но французское слово "bouder" [будэ] значит "сердиться, дуться". Поэтому будировать значит на самом деле "сердиться", "дуться", соч. Ленина, 2 изд., том XXIV, стр. 662) правительство, Булгарин дерзнет дозволить себе крохотную либерально-консервативную выходку, хотя бы о непостоянстве петербургской погоды, - новая нахлобучка.
- Ты, ты, у меня, - грозит Леонтий Васильевич, - вольнодумствовать вздумал? Климат царской резиденции бранишь? Смотри!
Однажды, Булгарин в какой-то статье навлек на себя неудовольствие Государя. Николай Павлович приказал Дубельту сделать Булгарину родительское увещание. Призвали редактора "Северной Пчелы" к Леонтию Васильевичу:
- Становись в угол, - скомандовал он Фаддею.
- Как, ваше превосходительство?
- Как школьники становятся, носом в угол.
Булгарин повиновался и полчаса простоял в углу.