В Мариуполе и соседних городах кипела жизнь. Фронт проходил по Днепру и вражеская артиллерия и РСЗО сюда не добивали. Города наводнили солдаты на ротации, росгвардейцы и полицейские. Кого-то вернули с фронта для передышки, а кто-то готовился к отправке на фронт. К линии соприкосновения постоянно шли колонны с техникой, боеприпасами, горючим и продуктами. Помимо военных и спецов, в город начали возвращаться и беженцы и, как ни странно, но с подконтрольной киевскому режиму территорий на новые российские земли начали пробираться всеми правдами и неправдами украинцы. Границы между Россией и Украиной были закрыты, официально выехать из «незалежной» было практически невозможно, особенно мужскому населению, которое готовили к очередной волне могилизации, однако, учитывая чудовищную украинскую коррупцию, женское население могло это делать. И делало. Молодые украинки из Одессы, Очакова, Николаева, Херсона и Кривого Рога начали массово покидать Украину, поскольку население этой страны стремительно нищало, инфраструктура всё больше подвергалась обстрелам, работы практически не было, а та, которая была, оплачивалась мизерно.
Помимо военных и силовиков, в освобождённые регионы прибыло и много гражданских специалистов – строителей, дорожников, коммунальщиков, медиков, волонтёров, а значит и много денег. Всей этой ораве нужен был и обслуживающий персонал, а там где спрос, рождаются и предложения. И одним из предложений стала проституция.
Максим не видел в самом Мариуполе ночных клубов. В городе, пережившем такую трагедию и потерявшем так много мирных жителей, было не до веселья, однако в других населённых пунктах, которые ещё недавно были украинскими, вовсю работали ночные дискотеки, бывшие «громадяне» веселились вместе с русскими «оккупантами», а украинские ночные бабочки не стеснялись брать за свои услуги «деревянные» рубли.
Война войной, но жизнь продолжается. Человеческая психика устроена таким образом, что даже в самые страшные и тяжёлые времена, во времена больших потерь, горечи и скорби, в людях теплится надежда.
Максим засыпал. В какой-то момент, в салонном зеркале, он перехватил взгляд таксиста, который тут же его отвёл. И этот взгляд Максиму не понравился, какой-то хитрый, жуликоватый. Таксист был местным жителем, на вид лет пятидесяти, разговаривал с характерным украинским акцентом, сильно смягчая букву «г» до «х» и разбавляя русскую речь украинскими словами.
В отличии от Донецка, Луганска и всей Новороссии, где население ментально не отличалось от россиян и на протяжении восьми лет боролось за независимость от преступной киевской власти, большая часть населения Херсонской и Запорожской областей, а так же части ДНР, ранее находившейся под контролем киевского режима, были на столько оболванены, что воспринимали русских освободителей не иначе, как оккупантов и тихо их ненавидели. Зачастую, местные активно сотрудничали с разведкой ВСУ, передавая данные о местоположении российских войск, передвижениях техники.
Города Максим не знал, но внутреннее чутье подсказало ему, что едут они слишком долго. Пригород они давно проехали, выехав из Мариуполя, однако местность он не узнавал, явно они двигались не в сторону его расположения. Максим был одет в гражданскую одежду, поскольку решил не светить свою вагнеровскую форму. Таксист резко затормозил, от чего Максим упёрся в переднее сидение. Подняв голову, Максим увидел, что в лицо ему направлен ствол пистолета. Перед глазами за доли секунды пронеслись образы его жены и детей, а также воспоминания из плена. Ни один мускул на лице Максима не дрогнул, его глаза, в которых застыла жуткая смесь боли, тоски, ужаса, жестокости и безразличия, сверлили взглядом таксиста. Тот оцепенел, как будто загипнотизированный взглядом Максима. «Даже не смей думать, что тебе сойдёт это с рук, – сказал Максим, вытаскивая из кармана шеврон с белым черепом в красном круге на чёрном фоне, - Вагнер придёт за тобой». Повисла звенящая тишина. Максим лихорадочно прикидывал свои шансы нейтрализовать таксиста. До контузии он бы даже не стал с ним разговаривать, а молниеносно среагировал ещё до того, как таксист успел бы на него наставить ствол. Но сейчас ситуация была другая. Таксист оказался мужиком не глупым: «Прости, друже, бiс попутал, обознался».
Максим не стал уточнять, с кем именно перепутал его таксист, но примерно понимал, о чём могла бы идти речь.
Мародёры. Насильники. Убийцы. В освобождаемом Мариуполе царил хаос. Свои же грабили своих. Отступающие азовцы переодевались в гражданскую одежду, просто убивая за неё людей, пытались затесаться среди толп беженцев, насиловали женщин и девочек, грабили и отнимали всё, что представляло хоть какую-то ценность…
Не знал Максим тогда, что азовец изнасиловал и убил четырнадцатилетнюю внучку таксиста на его же глазах, в подвале какого-то дома, куда азовцы забежали, спасаясь от миномётного обстрела российской морской пехоты.
Они молча ехали, этот неизвестный таксист и Максим, и каждый из них переживал свою боль и утрату…