К берегу приплыл гроб. Зацепившись сучками за камни, он застыл в траве монументальным изваянием.
Девка Марья, носившая воду, ахнула и руками всплеснула. Коромысло на ее плечах съехало, ведро упало в запруду. Марья ругнулась сквозь зубы, потянулась за ведром, а оно — прыг и прямо к гробу.
— Вот черт рогатый!
Ну, ничего не поделаешь, пришлось коромысло высвободить. Орудуя им как веслом, она достать ведро попробовала, но только дальше отпихнула. Уж и так она, и сяк, а ведро все отплывает в траву ближе к гробу, а ей и страшно, и вернуть его хочется.
Полчаса мучилась. Солнце поднялось высоко, голову напекает, а Марья все ведро достать не может. Плюнула она, наконец, откинула коромысло, подол засучила за пояс и голыми ногами в траву полезла.
Идет, пятки разъезжаются по илистому дну, скользят, а гроб все ближе и заветное ведро ровнехонько рядом с ним околачивается. Постукивает зловеще по боку, катается в водице туда-сюда, стоит только руку протянуть — вот оно под пальцами, родимое — а тут же дальше отплывает. И она за ним до самого гроба, где вода по пояс стала.
Марья схватила ведро и закричала от радости, да только ил из-под ног вдруг ушел, ступни увязли и пришлось ей в гроб вцепиться, чтоб не засосало в пучину.
— Ах, Господи, спаси, помоги!
Кинулась она на крышку вместе с ведром, оно возьми да проломи дерево.
Легла Марья ни жива ни мертва, вытянулась, видит — в дырку меж досок покойница выглянула.
Одета богато в парчу и ткань заморскую и каменьями украшена. Бусы в три ряда, кольца на пальцах бледных, сама — красавица писанная с золотой косой до пояса, будто не мертвая вовсе. Ручки только крестом на груди и спит крепко. Даже тина ее не коснулась, ни травинки в гроб не упало, воды не видно там.
Марья перепугалась, но глаз оторвать не может. И притягивает ее прелесть девицы, и зависть берет.
— Вот покойнице-то столько зачем? Ишь накидали всякого!
Замялась Марья и по крышке пошарила, забыла уже про ведро свое. Тут вода гроб качнула, рука красавицы с груди упала и в дыру провалилась, ладонью к ней. Солнечный луч блеснул на камешках, забегал по ним переливами, внутри тяжелых рубинов искорки засверкали, в изумрудах молнии зеленые заметались.
— Мне бы один такой, я бы жила безбедно! Один всего лишь.
Тут в голову девке ударило, что можно и взять ведь, никто не узнает. Нехорошо у покойников брать, старухи говорили, что подарок мертвеца только несчастье принесет, но у Марьи и так-то счастья в жизни не было, чего ей переживать?
Распалилась она, рассердилась и хватанула за запястье красавицу да колечко одно потянула, которое с самым большим и красивым камнем. Сиял адамант в нем солнцем, радугой внутри рассыпался. Только вот шло оно туго.
Дернула со всей силы и сорвала кольцо — вместе с пальцем.
От страха все члены свело, чуть под воду не ушла, а покойница вдруг глаза распахнула и схватила девку за руку крепко.
— Ты, — говорит, — Марья, знаю я тебя. Ты мой гроб осквернила, но так и быть, отпущу тебя на первый раз. Смотри же: кольцо возьми, продай и живи на злато это счастливо, а за то палец мой в горшок посади и на подоконник поставь, уж давно без солнца страдаю я, хоть так его лучи душеньку мою согреют. Сделаешь так, и прощу тебе воровство твое, но не смей больше ко мне приходить, иначе беды не миновать.
Закивала девка как бешеная, сказать ничего не могла, будто язык проглотила. А покойница как ни в чем не бывало руки сложила на груди и в гроб обратно легла.
Выбралась Марья, белая вся от ужаса, схватила ведра с коромыслом и по дороге побежала, не оглядываясь. Все казалось ей, что покойница за ней гонится, все думала, что замрет — и смертушка ее настигнет тут же. У самой деревни только остановилась, бросила боязливо взгляд за плечо: тих был лес и речки не слышно.
Добралась Марья до избушки своей, заперла дверь на засов и присела у печки, перекрестившись на икону в углу. Теперь только осмелилась спуску себе дать.
— Господи, прости, помилуй, — прошептала и палец покойницы из кармана достала.
Зачерпнула в миску воды из кадки, намылила палец. Тянула-тянула, снять не смогла. Залила тогда палец маслом, а тоже не вышло.
Давай тогда шарить по полкам отцовым. Родители ее на пахоте работали в этот сезон на далеком поле, еще недели три как вернуться не должны были, а Марья за хозяйством присматривала.
Нашла инструменты всякие, которым и названия не знала, вытащила из них один и, наконец, распилила палец с двух сторон, а серединку вытолкнула кочергой. Но вместо того, чтоб в горшок палец засадить, как обещала, с презрением плюнула на куски мяса, из которых еще кровь капала: мерзко ей вдруг стало.
— Тьфу, покойница, даже в гробу людей не оставляешь! Ишь, красавица какая была, богачка, а померла, так и забыли все. Ну что, пригодилась тебе твоя красота или рубли на том свете?
Сказала так, и тошно ей стало. Схватила веник и сгребла в совок ошметки пальца, скинула их в холщовый мешок и выбежала на улицу. Раздумывая недолго, зашвырнула подальше к соседской избе и домой вернулась колечком любоваться, а про палец забыла.
У соседей кот жил, Васька черно-белый, мышей гонял исправно и любопытный был до жути. Когда девка мешочек швырнула, он как раз с охоты возвращался с полевкой в зубах, завидев мешочек добычу бросил, хвостом махнул и подцепил его живо. Зубами вцепился, ощерился и разодрал, вывалились куски пальца.
Схватил Васька кругляш стылый, который Марья кочергой выпихнула, и уйти с ним хотел, как Жучка на цепи затявкала. Васька выронил кружок и был таков, а Жучка подбежала, остатки обнюхала и в ямку сбросила, закопав тут же, сверху легла сторожить.
В ту пору возвращался с ярмарки старик, сосед Марьи. Один он с внучкой в доме жил, вся остальная родня разбрелась по свету в поисках работы, а добрая внучка, Настенька, осталась следить за стариком да по дому помогать. Старик же мечтал замуж ее отдать за парня хорошего, но приданного для нее не было, так что и собрать в новую жизнь ее нельзя было. Горевал из-за того старик, а Настенька смеялась только и говорила, что рада деду помогать и судьбы другой не желает.
Остановил старик телегу, распрягли они худую лошадку и в стойло завели.
Смотрят — Жучка их не встречает, легла на одном месте и не сходит с него. Подошла Настенька к собаке, погладила ее по загривку.
— Чего ты, Жученька, лежишь? Аль болит что?
Жучка на нее в ответ грустными глазами посмотрела, поднялась на лапы и заскулила, носом землю ткнула, оттуда тонкий росток пробился на зеленой ножке.
— Это что такое? — прокряхтел старик. — Чай, сорняк нанесло? Дай я выдерну его!
Настеньке росток таким красивым, таким печальным показался, что она головой покачала только:
— Не трожь ты его, дедушка, чует моя душенька, хороший это росток, на счастье нам дан. Я за ним смотреть лучше буду, выращу. Вдруг яблонька с него понесет, будем продавать по осени тогда.
— Ну, как скажешь, внученька. Ежели желаешь так, пусть и будет то.
На том они и порешили. Росток вымахал не по дням, а по часам. Через три дня ствол худенький до пояса поднялся, а через неделю первую крону раскинул и свесились с нее яблоки увесистые, красные и налитые. Вкуснейшие, каких никто в округе не видывал. Но кто бы к ним ни подходил, никто сорвать кроме Настеньки не мог — лишь ей одной ветви склонялись и позволяли плоды собирать.
Той порой Марья с базара возвращалась, где кольцо продала. Везла домой на телеге тканей рулоны да нитей дорогих, что выменяла на драгоценность, а под ними злата уйма — уж больно дорогое кольцо оказалось, его заморский купец увидел и возжелал страстно, так и одарил сполна.
Марья похвастаться удумала перед деревенскими, но никто ее не встретил с расспросами, зато у соседней избы толпа полная: люди снуют, обсуждают что-то. Любопытно стало Марье, она телегу загнала в сарай, заперла крепко — и тоже к соседям махнула.
Там чудо чудное, диво дивное: яблоня вымахала выше избы, раскинулась ветвями широко, и с каждой яблоки тяжелые свисают, все как один размером с кулак мужицкий, все переливаются наливом. Внутри яблок — рубиновые косточки. Кто сплюнет, тот богачом станет.
Каждый-то деревенский яблоко просит, а Настенька не отказывает, всем раздает по одному, пока старик со двора не погонит.
Марья покрылась вся черной завистью как саваном, улучила момент да подобралась к Настеньке и ну выспрашивать что да как. Выяснила, наконец, что выросло деревце само, дождалась, пока отойдут все, да полезла под корень, где остатки мешочка разодранного нашла.
Все тут девка поняла, сложила в голове. Разозлилась страшно.
— Ах, покойница, провела ты меня, гадина этакая! Обманула!
Руками замахала, ногами затопала да рванула обратно к речке. Бежала, не разбирая дороги, покуда вновь на запруду не вышла.
Смотрит — гроб все еще в траве, будто цепями его там держит что-то. Плюхнулась девка в воду, не думая, побежала так быстро, что аж упала. Промокла вся, но все равно вперед понеслась.
Кричит, вопит по дороге:
— Покойница! Уела ты меня, а, покойница, ну богатство возвращай!
Упала на гроб, руками мокрыми его обхватила и в дырку одним глазом заглянула: да только как увидела, что там, вся побелела, и страх ее охватил, что речь потеряла.
В гробу теперь не красавица лежала, а скелет настоящий, богатая одежда в прах ссыпалась, каменья жуками мертвыми обратились, бусы — увядшими цветами, даже золотая коса на тину расползлась.
В пустых глазницах пламя вспыхнуло дьявольское. Хотела Марья назад прянуть, да не вышло: рука из одних костей белых схватила ее и держит крепко четырьмя пальцами.
Заговорила покойница, звук идет, но челюсть не двигается:
— Уговор у нас с тобой был, Марья, да ты, глупая девка, его нарушила. Утекли все силы мои в чужую землю, плоды мои съели незнакомые люди. Предупреждала я тебя, а ты слово свое не сберегла, и теперь нам обоим погибель. Чую, смерть на пороге стоит, нашла она след мой, не хочет отпускать с того мира…
Обомлела девка, как рыба на песке рот открывает.
— Как ж так, милушка? Что будет-то теперь?
— Заберет меня костлявая… Меня, а после за тобой придет.
— А я-то? А что я? Господи, что делать-то?
— Путь есть один, спасемся тогда и ты, и я. Последний раз завещаю: сделай, как велю, и избежишь кары тогда за жадность свою несусветную.
Закивала Марья:
— Все сделаю, все что ни скажешь! Живота не пощажу!
— Слушай же. Как только полночь пробьет, иди к дереву, что на костях моих выросло. Растет на нем яблоко одно зеленое, все красные висят, знатные, а оно хиленькое и не сразу в листве заметишь. Сорви его, домой принеси да пирог с ним сделай. Наутро сядь с ним на пороге и жди. Запах от него пойдет, что все подходить будут да спрашивать, ты не ешь и сама никому не давай. Придет рано ли, поздно ли молодец один, скажет, что пирог пахнет как тот, которым его невеста потчевала. Ему только пирог отдай, а более никому не смей.
— А потом что?
— На том твое дело сделано. Выполнишь, как говорю, вернется все как было. Ступай.
Костяная ладонь повелительно махнула и в гроб опустилась. девка же, трясясь от страха, домой бросилась. Еле до ночи досидела и на двор прокралась к соседям.
Полезла она к дереву — руку поднимет, а ветвь увиливает, не дается. Шарила она так долго, что Жучка ее заметила, загавкала, вой подняла. Девка за ствол спряталась, безлунная ночь ее укрыла от Настеньки, что на шум вышла.
— Ну чего ты лаешь, Жучка? Спать не даешь.
Подошла она к собаке, погладила ее по холке, а сама на яблоню смотрит. Подняла руку да яблоко одно сорвала.
— Все яблоки красивые, цветущие, одно ты маленькое и хилое. Заберу я тебя, раз никто брать не хочет, испеку пирог.
Сказала так и ушла. И как только девка ни пыталась найти яблоко зеленое потом, так и не справилась.
Наутро по деревне пошел сладкий аромат, такой манящий, что каждый невольно к соседской избе шел и в окно заглядывал. А там Настенька пирог пекла, и выходил он чудесный-расчудесный, никогда еще такого вкусного у нее не получалось.
— Такой пирог царский, что самой есть жалко! — всплеснула Настенька руками.
— А ты людям добрым раздай, — сказал старик, — только смотри, отдай лишь тем, кто в том нужду чует. Попросит он пирог, а ты ему яблоко с рубиновыми семечками предложи. Лишь тот, кто откажется, достоин этого пирога.
Вышла Настенька на двор, где толпа собралась и девка Марья среди нее. Все подходят к пирогу, просят, но Настенька всем предлагает яблоко, и все берут. Все радуются, что семечки рубиновые, что разбогатеют они теперь, Марья же злится пуще прежнего.
Настал ее черед подойти.
— Дай мне пирога отведать, соседушка.
— Может, лучше яблоко возьмете? Вот красивое какое, а косточки с настоящими каменьями.
Задумалась тут девка, руки сами к яблоку тянутся, а на уме слова покойницы.
— Нет-нет, пирог мне нужен.
— А давайте я вам три яблока дам?
Тут девка не выдержала. Решила, что черт с ней, с усопшей, пусть смерть ее прибирает к рукам, схватила яблоки да побежала со двора.
Настенька осталась у забора с пирогом сидеть.
День минул, сумерки сгустились, все в деревне разбрелись, яблоки разобрали, а пирог так и остался нетронутым. Пришел к Настеньке кот Васька, об ноги трется.
— Что, Васька, одни мы с тобой тут остались? Скоро уж спать идти, а некому пирог отдать. Стало быть, нам с тобой достанется.
Мурлыкнул Васька и на колени к ней залез, а потом резко хвост трубой поднял и на дорогу уставился.
Ехал по ней молодой припозднившийся купец. Сам красивый, статный, в кафтане заморском и на лошади в богатой сбруе. Остановился он рядом с Настенькой и с седла слез.
— Пахнет, будто моя невеста готовила. Продай мне, девушка, этот пирог.
— Давайте я вам яблок с рубиновыми косточками дам?
— Нет, не нужно мне богатство, я бы только хотел еще раз ее стряпни отведать, слишком рано она умерла.
Смутилась Настенька и пирог отдала. Вкусил купец пирога и охнул, за сердце схватился.
— Точно, как она делала, — говорит, — вот не думал, что еще когда попробую. Долго я искал девушку, которая бы также хороша была, как она, и уж решил для себя, что если найду ту, что пирог испечет как она, то женюсь непременно; а теперь нашел не только красавицу, но еще и умницу. Видать, судьба сама нас связала.
Кольцо достал из кармана то самое, с камешком большим, которое девка на базаре продала, да сразу тут же и посватался у старика.
Ахнула девка Марья, когда то увидела. Все она не отходила от околицы, следила за Настенькой, хотела пирог умыкнуть, а тут побагровела от злости.
Опять ее обвела покойница, значит! Снова все благо соседям досталось!
Рассвирепела страшно, бросилась, не разбирая дороги, к речке. Стемнело, ночь упала на деревню, лес черной стеной вырос. Сова ухнула в чащобе, волк завыл, а девка все бежала, пока к берегу не вырвалась.
Луна проглянула сквозь облака, гроб осветила. Шагнула Марья в холодную воду, ноги заледенели, мышцы свело. Тут бы ей обратно на берег выйти, но не послушалась она собственного тела, загребла жадно к гробу, обхватила пробитую крышку руками.
— Эй, покойница! Опять ты меня облапошила! И богатства, и жениха — все ей, дуре этой! А мне? Мне то что?! Это я тебя нашла, я твой гроб открыла! А ну возвращай давай каменья, жениха мне давай!
Затрещал гроб страшно, распахнулась крышка. Внутри — пусто, лишь дымок сизый вьется, и голос идет из-под воды:
— Предупреждала я тебя, Марья, что жадность твоя нас обеих сгубит. Сделала бы, как я говорю, я бы милого своего вернула, мы бы тебя богатством одарили знатным. Ныне все, кончились силы мои, и смертушка уже пришла за телом. Не пойду одна я в царство мрака, со мной сгинешь!
Молвила так — и неведомая сила подхватила Марью да в гроб втянула разом. Захлопнулась крышка наглухо, под воду гроб ушел. Больше Марью в деревне не видели.
Настенька и купец скоро свадьбу сыграли, забрали старика да уехали за море жить. А яблоня больше никогда не плодоносила яблоками с рубиновыми косточками, но цвела как все обычные деревья и прослыла самыми вкусными яблоками в округе.
В памяти деревенских людей эта история сохранилась как красивая сказка о внезапно пришедшем богатстве к той, которая больше всех его заслуживала.
Память о Марье не сохранилась же вовсе.