В соседнем дворе скулит Трезор. Жалобно, тонко. Его будка почти под моим окном, открытым из-за душной вечерней жары. Я перевернулась на другой бок, накрыла голову подушкой. Затылок тут же взмок и стало трудно дышать. - Заткнись, псина тупая! Приглушенный подушкой скрип двери. Звон разбившегося об будку стекла. Звяканье цепи. И невыносимый, рвущий сердце, собачий вой, болезненный скулеж. В комнату зашла мама. Закрыла окно. Стащила с меня подушку. Чмокнула в соленую от пота и слез щеку. Взъерошила волосы. И так же молча ушла, оставив дверь приоткрытой. Душно. Не уснуть. Даже сквозь закрытые ставни слышно, как бушует пьяный сосед. Часы мерно тикают. Большая стрелка на двух. Как там Трезор? Сползаю с кровати. В доме каждая половица знакома. И двери не скрипят. Отец намедни смазал солидолом. За старой вишней дырка в заборе. Протискиваюсь боком. Возле будки остро пахнет сивухой. В свете полной июльской луны осколки блестят как звезды. И среди них, среди этих звезд, светлая куча шерсти, когда-то бывшая живой собакой. Как же так, Трезор… У крыльца другая куча. Темная, страшная. Еще живая. Мерзко воняющая перегаром, навозом и мочой. Я сморю на нее и в груди закипает ярость. И что-то еще. Древнее. Странное. Сердце стучит бешено, колотит в виски. Жар по телу волнами. И трясет как в ознобе. Ноги ватные. Не держат. Падаю на колени, в ладони впиваются осколки стекла. Но не больно. Сердце все чаще. Из горла хрип. Крик. - Стой! Мама? - Не здесь. Не сейчас. - Мама… Голос не мой. Воющий, лающий. - Успокойся. Дыши ровно. Вот так. Молодец. Не время еще. - Он Трезора убил. … - Мам, я оборотень? - Полукровка. - А ты?.. - Нет. Я волхв. Отец волк. Мама улыбается. Ободряюще. Ласково. - Хочешь чудо? Я киваю. После пережитого очень хочется чудес. - Тогда постой здесь. Я травы принесу. Не помнишь где мой посох? - Резная палка? В сарае. Папа им дверь подпирает. - Я схожу. Ты пока тут побудь. Мама ловит мой взгляд. Испуганный. Жалкий. - Не проснется. Не бойся.
Не проснулся. Мать вернулась с отцом. Вместе они перетащили два тела, собачье и человечье, на середину двора. Мать расставила вокруг глиняные чаши. Насыпала в чаши пахучих лесных трав. Зажгла от лучины. Сизый дым завивался косами, сплетался куполом. Отец обнял меня за плечи, подмигнул ободряюще. А я уж и не боялась вовсе. Интересно же!
Голос матери тихий, шепчущий. Слова и знакомые, и не знакомые одновременно. Кажется, вот-вот поймешь, но смысл их ускользает, теряется.
- А теперь смотри внимательно, - говорит отец. Я смотрю. Во все глаза всматриваюсь в струящийся дым, на котором вспыхивают голубым и синим странные символы, похожие на птичьи лапы. А за дымом два тела уже как одно. Корчатся, плавятся, сливаются в единое целое. В одно мохнатое тело, не живое и не мертвое. Посох взлетает, ведомый сильной материнской рукой, и опускается прямо на макушку новорожденного монстра. Дым в последний раз окутывает его и растворяется, будто впитавшись в длинную светлую шерсть, оставляя на ней темные серые пятна.
Утро умылось грозой. Солнце, словно тоже умытое, красовалось на чистом небе, заглядывало в лужи, любуясь ясным своим ликом. И в свете лучей его, столь же довольный собой и новой жизнью, что подарила ему моя мать, мчался, сбивая с высокой травы сияющие дождевые капли, крупный, крупнее обычной собаки, белый пес. Трезор. P.S. Сто лет ничего не писала, но что-то в последнее время так много чужой новой прозы на глаза попадается. Аж самой захотелось что-то написать)