От автора
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвёртая
Глава пятая
Глава шестая
Утро у бабушки начинается для меня с мучительных попыток вспомнить сон. Но обрывки никак не укладываются в стройную картинку. Бабушка уже топит печку, старается не шуметь.
– Бабушка, доброе утро!
– Проснулась? Доброе утро! – бабушка отдёргивает штору в дверном проёме. – Чего такая смурная?
– Да сон никак вспомнить не могу!
– А мне редко снятся, да я и не помню. Разве что один. Вставай, умывайся и помоги мне почистить картошку. А я тебе про свой сон расскажу. Давно было дело, мне ещё не было и тридцати, молодая была.
Мы чистим картошку, и бабушка рассказывает...
Перед Новым, 1938-м, годом бабушке было всего 28 лет, тогда никто её бабушкой, конечно, не называл, а была она для всех Пашей. Однажды ей приснилось, будто наступила она изношенным своим сапогом в свежую коровью лепёшку. Вышла из сарая, долго тёрла сапог о траву – без пользы. Вонища! С тем и проснулась: надо срочно отмыть сапог. Открыла глаза, села на кровати, а сапоги – вон они, сухие и чистые, оба под вешалкой стоят. Знала: такой сон обычно к прибыли снится. Откуда бы ей взяться – этой прибыли, в толк взять не могла. Сама домохозяйка, муж один работает, и прибыли им ждать неоткуда.
Рассказала Тимофею – он над ней посмеялся. Суеверия, пережитки прошлого, говорит. Не верь, Паша. Но мысль о прибыли уже свила гнездо в её воображении. Хорошо бы, конечно, если б откуда-то что-нибудь хорошее свалилось, под Новый год подарочек.
Конец декабря, и снегу намело столько, что если один день не почистишь дорожки во дворе, назавтра уж и до сарая не доберёшься. Вдоль улиц тоже сугробы стоят в рост человека. Смеркается рано, в пять часов вечера уже темнеет.
А у Тимофея в этот вечер собрание в леспромхозе. Паша взглянула на часы: стрелки близятся к девяти, а мужа всё нет. Она уложила детей, задёрнула занавески, отделяющие кухню от комнаты. Оглядела кухню. Везде порядок. Поворошила кочергой жар в печке, прикрыла дверцу поддувала, но не до конца – над жаркими угольками ещё билось голубое пламя. Присела на кушетку – их новое приобретение. Обитая коричневым дерматином, с двумя удобными валиками по бокам, она так понравилась Тимофею, что он сделал покупку, не советуясь с женой. Просто привёз в обеденный перерыв в кузове своей машины и вместе с соседом занёс красавицу в дом.
Паша в который раз подошла к окну. Единственный в их округе фонарь, что у леспромхозовских ворот, находился прямо напротив дома и освещал тропу от улицы до их калитки. Наконец она увидела Тимофея: он шёл осторожно, чтобы не поскользнуться, и нёс на плече что-то тяжёлое: то ли чемодан, то ли ящик какой. Странно. Этот предмет явно был тяжёлым, иначе Тимофей нёс бы его в руке. А он несёт на плече и придерживает рукой. Паша постояла у окна, пытаясь рассмотреть. Муж уже миновал освещённое фонарём место, и теперь, как ни старалась она разглядеть, что он несёт, ничего так и не увидела. Скоро стукнула калитка, послышались шаги во дворе и в холодном коридоре. Паша подошла к двери, откинула большой крючок, на который обычно закрывались на ночь. Она им пользовалась, когда мужа по вечерам не было дома.
Дверь открылась, и появился Тимофей, в запорошённом снегом чёрном тулупе, с непонятной поклажей на плече. Почти двухметровый великан, он, по обыкновению пригнувшись, чтобы не расшибить голову о притолоку, переступил порог и улыбнулся Паше. Она молча смотрела на него, ожидая, что он объяснит, что принёс. Тимофей поставил свой груз на кушетку, снял тулуп, стряхнул с него снег, повесил на вешалку у двери, снял валенки, постучал ими друг о друга, сбивая снег. Спросил шёпотом, спят ли дети, и, поймав утвердительный кивок жены, подошёл к рукомойнику мыть руки. Пока он, стараясь не греметь стержнем рукомойника, намыливал руки и смывал пену, Паша схватила тряпку – снег на полу сразу растаял, образовав у порога несколько лужиц. Она тщательно протёрла пол, расстелила тряпку у входа и остановилась как вкопанная около кушетки. Что же это такое? Ни на один знакомый ей предмет не был похож этот… Господи ты боже мой! Да это ж сундучок! Как она сразу не поняла? Конечно, сундучок! Только слишком маленький. Что там хранить-то? Золота у них нет. Паша вопросительно посмотрела на Тимофея, который слишком долго вытирал руки вафельным полотенцем, как будто специально оттягивал минуту объяснения. Такой он человек, любит неожиданные подарки делать и разжигать любопытство.
Наконец муж двумя руками захватил снизу фанерный сундучок со скруглённой крышкой, принёс его в комнату, поставил на обеденный стол. Паша с любопытством наблюдала за ним. Тимофей пошарил в кармане брюк, вынул оттуда маленький ключик, стал отпирать замок на крышке.
Дети спали: восьмилетняя Нюрочка, пятилетняя Маруся и самый маленький, Володя, которому шёл третий годик. Паша приблизилась к столу, тронула мужа за локоть и приложила палец к губам: «Тссс!» Могла бы не предупреждать: Тимофей ни при каких обстоятельствах детей бы не разбудил.
Ну, наконец-то! Тимофей вынул ключик, которым отомкнул замочек на футляре, и снял верхнюю часть чехла.
Паша так и ахнула:
– Швейная машинка? Нам?
– Не нам – тебе! – улыбнулся муж.
– Ох, какая красивая! – Паша кинулась к столу, поглаживая машинку по лакированной чёрной поверхности, расписанной ярко-золотыми цветами. – Я никогда таких машинок не видела!
В сущности, швейную машинку она видела лишь два раза в жизни: у Дарьи Михайловны, жены директора леспромхоза, и ещё у одной женщины, где Паша помогала по дому. Но машинки у них были ножные, со столиком. А эта такая маленькая и, должно быть, очень удобная.
– Ты где её купил? Дорогая, наверно? – сыплет она вопросами.
– Нет, не купил.
Паша замирает.
– Да ты не пугайся, Пашенька! Это моя премия! – улыбнулся Тимофей.
– Какая хорошая премия, – успокоенно выдыхает Паша и вдруг тихонько смеётся: Ну, вот! А ты говорил «суеверие»! Вот и прибыль! Да ещё какая! Не зря мне сон приснился!
Тимофей улыбается одними губами и осторожно, боясь разбудить детей, накрывает машинку чехлом.
За ужином Паша всё выспрашивает шёпотом у мужа, как же получилось, что эту машинку царской красоты дали именно ему, и почему же остальным не дали. Получив разъяснение по всем вопросам и узнав, что на собрании несколько швейных машинок вручили лучшим шофёрам леспромхоза, она и возгордилась им и обомлела от счастья, всё ещё до конца не веря, что этакая драгоценность досталась в полное её владение.
И долго ещё не могла уснуть Паша, переживая о том, что где-то нужно достать выкройки, чтобы сшить одежду детям. Но потом успокоилась, понадеявшись на помощь Дарьи Михайловны, жены директора леспромхоза. Та иногда просит Пашу помочь по хозяйству: побелить квартиру, вымыть окна после зимы, прополоть огород. Сама Дарья Михайловна городская, к деревенской работе непривычная. Хоть и не белоручка, всегда старается помогать, но у Паши работа горит в руках, и, пока Дарья Михайловна на огороде управляется с одним рядком, Паша заканчивает третий.
У неё и увидела Паша впервые в жизни швейную машинку – дореволюционную, зингеровскую, ножную, с ажурным металлическим столиком, крашенным чёрной краской. Дарья Михайловна шить была великая мастерица. И сама одевалась по моде, и детей своих наряжала с иголочки: семилетняя Раечка щеголяла в ярких платьицах, а четырёхлетний Толик – в костюмчике с матросским воротником.
Вот подрастёт Володя – Паша и ему сошьёт такой же костюмчик. Надо выкройку у Дарьи Михайловны попросить, засыпая, подумала Паша.
Ни свет ни заря проснувшиеся дети обступили стол. Пришлось Тимофею снять верхнюю часть чехла. Каждый хотел дотронуться до лакированного остова машины, погладить рукой, рассмотреть рисунок, нанесённый золотистой краской. Прасковья уже топила печь и зорко поглядывала на детей. Конечно, можно было закрыть машинку чехлом, но ей так хотелось, чтобы и дети тоже порадовались.
…Машинка до сих пор живёт у бабушки. Она стоит в углу за сундуком на старом венском стуле с гнутой спинкой. Иногда бабушка переносит её на стол в комнате, просит меня вдеть нитку в иголку, и чинит бельё. Она ставит заплатки на простыни и пододеяльники.
...Увлечённые разговором, мы обе не заметили, что начистили картошки гораздо больше, чем было нужно.
– О-хо-хо, – смеётся бабушка, – придётся теперь ещё и драники жарить. Хотела борща сварить и всё.
Пока варится бульон для борща, бабушка трёт картошку на старенькой металлической тёрке, сливает лишний сок в чугун с поросячьей едой.
– А сбегай в магазин за сметаной, уже должны привезти, – говорит бабушка. – Очередь я занимала за бабой Ниной.
Я быстро одеваюсь и бегу в магазин. От моего галопирующего бега в сумке болтается пустая полулитровая банка с крышкой. Молоко, сметану, творог в лесхозовский магазин привозят примерно к одиннадцати часам. Очередь занимают с девяти часов утра, как только магазин открывается и люди приходят за хлебом.
Обычно я не бегаю в магазин наобум. Из окна бабушкиной кухни хорошо просматривается тот отрезок Колхозной улицы от перекрёстка, где слева клуб, а справа – конечная остановка автобуса, до магазина. Как только вдалеке появляется повозка, запряжённая лошадью, со сверкающими на солнце алюминиевыми бидонами, значит, можно собираться за молоком. Сегодня же, заслушавшись бабушку, я могла её и пропустить.
В магазине шумно. Люди взбудораженно галдят, каждый пытается отыскать крайнего, за кем была занята очередь. Громкость этого гвалта зависит от того, сколько бидонов привезли в магазин. Все переживают, что им может не хватить. Нам с бабушкой хорошо – мы живём рядом. Можно занять очередь и уйти домой, только пару раз наведаться в магазин, «отметиться», что мы никуда не делись, и явиться, как только приедет молочная телега. А те, кто живёт далеко от магазина, с самого утра ждут, когда привезут молоко. Лошадь едет с этими продуктами издалека, с маслозавода, который находится на другом конце посёлка. Я покупаю сметану, и мы с бабушкой едим драники, вкуснее которых нет на свете.
– В субботу приходи после школы, будем пирожки печь, – приглашает бабушка.
Глава 8-я