– А что-нибудь про любовь у вас есть?
Две девчушки лет по четырнадцать, смущённо переглянувшись, остановились у беловиков, разложенных на тонком, жёлто-коричневом покрывале. Беловики – стопки сшитых между собой бумажных листов, исписанных аккуратными, одна к одной, буквами, местами украшенные рисунками, будто замерли, с робкой надеждой прислушиваясь к тому, что говорят о них люди.
Дарина замешкалась с ответом. Сказки про любовь у неё были, но не рано ли таким пигалицам узнавать о любви всю правду? Сейчас они ждут её как волшебства и даже не подозревают, что волшебство может обернуться кошмаром. Стоит ли портить им ожидание чуда?
– Есть, только с печальным концом.
Обещание печального конца, как Дарина и предполагала, отпугнуло юных покупательниц. Им хотелось счастливого: чтобы всё закончилось непременно свадьбой и кучей детишек.
Слева от Дарины в импровизированном торговом ряду расположилась Лия Кукольница с коллекцией тряпичных кукол и прочих игрушек. Внешне она удивительно походила на свои творения: на круглом лице крепился пуговкой маленький нос, а полное тело, казалось, было плотно набито чем-то мягким.
– Кто так торгует? – горячо пропыхтела Кукольница Дарине в ухо. – Тебя спрашивали про конец? Так ты ничего не продашь!
Место справа занял сухой и сутулый, словно колос, вышелушенный многолетними дорожными ветрами, Яков Ложкарь. На куске брезента перед гостями из встречной общины он выложил целую армию деревянных ложек: от большущих, с длинными черенками, предназначенных для помешивания еды в котлах до игрушечных, размером с детский мизинец.
Ложки и куклы привлекали внимание покупателей гораздо больше, чем сказки. Товар Кукольницы и Ложкаря рассматривали, приценивались, чаще просто из любопытства, реже с намерением купить, ещё реже покупали, но всё же дело у соседей шло. Творениям Дарины доставались одни только мимолётные взгляды. Привыкшая, что среди людей не так уж много любителей сказок, она спокойно лущила орехи, которыми ещё утром набила карманы, и ждала.
– Ну кто так торгует? – снова распыхтелась Кукольница. – Сидишь, жуёшь! Ты предлагай!
– Не слепые – сами видят, – возразила Дарина, начиная злиться на сердобольную соседку. – Кому надо, тот купит.
Не умела Дарина предлагать. Вместо напористых, зазывных предложений у неё получались жалобные поскуливания, от которых она сама себе становилась противна. А против тех, кто пытался её вот так снисходительно жалеть, вырастала внутри молчаливая, леденистая озлобленность. Кукольница об этом не знала и продолжала лезть со своей непрошенной помощью.
– У нас ещё сказки есть! Очень интересные! – улыбаясь во всё куклоподобное лицо, доверительно сообщила она женщине, купившей у неё игрушку, сшитую из разноцветных лоскутков. Одной рукой женщина бережно прижимала к себе тряпочный свёрток, из которого высовывалась покрытая реденьким золотистым пушком голова ребёнка. Было видно, что до этого момента женщина о сказках и не помышляла, но после слов Кукольницы, попавшись на её доверительный тон, засомневалась.
– Так за душу берут! – дожимала та. – Сама всё время покупаю!
Женщина ещё посомневалась, заглянула в посапывающий кулёк, как будто хотела с ним посоветоваться.
– А для детей есть? – спросила наконец и посмотрела при этом на Кукольницу.
Та хитроватым взглядом перекинула вопрос Дарине.
«Я тебя просила?» – колко и неприязненно встретила Дарина её взгляд, но вслух вежливо ответила:
– К сожалению, только для взрослых.
Ответ женщину не расстроил, она положила игрушку в сумку, висевшую через плечо, и отправилась дальше.
– Что у тебя вообще тогда есть? – обиделась Кукольница. – И правильно делают, что не покупают!
Яков Ложкарь, проникнувшись сочувствием к неудачнице Дарине, с видом умудрённого советчика придвинулся поближе и прошелестел бескровным, вышелушенным голосом:
– Ты это самое… знаешь, как надо? Запоминай, это самое, чего люди спрашивают. Про то и сочиняй.
Знал бы Ложкарь, сколько черновиков с тем, «чего люди спрашивают» было сожжено! Как мучилась она, через силу выдавливая из себя «чего люди спрашивают». Казалось бы, что тут сложного: набросать забавную детскую сказку или счастливую любовную. Но вот не получалось. Не шло. Дарина поначалу ругала себя, потом отступилась. Подумала однажды: «Я иду непонятно куда и зачем. Вокруг меня люди, чужие и по крови, и по духу. Если я при этом ещё и вымучиваю из себя чуждое мне, то можно считать, что меня нет. Есть просто некое тело, которое делает то, чего я не хочу. Значит, тело есть, а меня нет».
– А ещё лучше, это самое… – шелестел Ложкарь, – чтобы польза была. Азбука или, это самое, счёт для детей. Или как еду варить…
– Угу, – буркнула Дарина.
Нашлись учителя! Она едва сдержалась, чтобы не скидать беловики в рюкзак и не уйти куда-нибудь подальше от этих двоих.
Бывало, что устав от ожидания и суетливо гудящей пчелиным роем общины, она уходила. Недалеко, конечно. Далеко – страшно. Ложилась в траву и подставляла небу лицо. И они смотрели друг на друга: маленькая, похожая на девчонку, женщина и большое, всеобъемлющее небо. В такие минуты, наверное, ей следовало ощущать себя ничтожной букашкой, песчинкой, ничего не значащей и бессильной перед его величием, а она ощущала другое, робко-восторженное: свою причастность к нему, а через него и ко всему миру.
«Я живая! Живая!» – пульсировало в голове.
Но стоило общине засобираться в путь, стоило Дарине подняться и взвалить на спину привычную ношу – всё исчезало.
«Я живая?» – спрашивала себя Дарина. Умом понимала, что да, живая: видит, слышит, мыслит, двигается – а ощущения того, что живая, не было.
Она с радостью променяла бы общество Ложкаря и Кукольницы на свидание с небом, но останавливало предчувствие, которое иногда появлялось во время ярмарок и редко обманывало: сегодня у неё будет покупатель.
Продолжение здесь: Предчувствия