Этюд № 9 (из 89)
Офицеры поспешили наверх. То, что они увидели, поднявшись на крышу и выпрямившись во весь рост, повергло их в состояние, близкое к шоку, что позволило и железнодорожнику, в свою очередь, убедиться в богатстве военного лексикона.
Пространство, площадью примерно 800 на 350 метров, было сплошь забито железнодорожными составами, стоящими в чётко очерченном удлинённом прямоугольнике, чужеродно выделяющимся на фоне окружающего его сплошного, без единой просеки, леса!
Разъезд находился как бы на дне огромной чаши, края которой со всех сторон поднимались вверх, и весь горизонт на 360 градусов ощетинился чёрными голыми деревьями, сквозь которые на востоке уже выглядывал маленький белый диск зимнего солнца, больше похожий в морозном тумане на луну.
До ближайшего, южного края чаши, по прикидке полковника – не меньше пяти километров; во все другие стороны горизонт отодвигался километров на 8-10. Без бинокля было очевидно, что видимое пространство обитаемо только на том пятачке, где стояли вагоны.
Генерал вдруг зашатался, взялся обеими руками за грудь и опустился прямо на крышу.
– Владимир Васильевич, что?! – неизвестно, чего больше испугавшись, наклонился к нему Маковей.
– В пиджаке… внутри… нитроглицерин… – не разжимая зубов, белыми губами прошептал генерал.
Увидев, как генерал валится на спину, Григорий успел подсесть под него, подставил вытянутые ноги и удержал падающую голову.
Владимир Михайлович стянул с руки перчатку, расстегнул на генерале пальто, нашарил внутренний карман пиджака и нашел в нём белый пластмассовый цилиндрик. Открыв зубами пробку, он вытряхнул две таблетки на перчатку, взял их пальцами и стал совать в открытый рот генерала. Тот пошевелил языком, сомкнул губы и задвигал челюстью, пытаясь рассосать спасительные пилюли.
Через полминуты он поднял веки, увидел Владимир Михайловича и показал руками на пузырёк в его руке:
– Ещё…
Маковей вытряхнул на перчатку ещё две таблетки и дал их генералу.
Через минуту Владимир Васильевич самостоятельно сел и виновато посмотрел на склонившихся над ним мужчин.
– Сердце, знаете ли…
– Григорий, давай вниз! Прими генерала, усади его там в кресло и раздень, а я сейчас приду.
Маковей помог спуститься вниз больному, а сам выпрямился и снова обвёл взглядом весь горизонт.
Солнце уже оторвалось от верхушек деревьев и полностью освещало дно природного котлована.
Переводя взгляд с состава на состав, полковник насчитал 21 поезд. Из них – два пассажирских, считая и этот, ставший родным, остальные – товарняки, составленные из цистерн с нефтью, бензином, спиртом, кислотой, вагонов со стройматериалами, рефрижераторов, платформ с какой-то техникой.
Среди этого скопища выделялись два воинских эшелона: один рядом, через путь, а другой в противоположной стороне, на последнем пути вдоль депо. Хорошо были видны несколько «бээмпэшек», «бэтээры», даже несколько танков, артиллерийские системы под чехлами, воинские «теплушки» – из одной даже шёл дым от топившейся в ней «буржуйки».
– Нормальный ход! – вслух произнёс Маковей.
Вспомнив, что с момента своего пробуждения ещё не выкурил ни одной сигареты, он мимоходом удивился этому обстоятельству и достал из кармана пачку «Нашей Марки».
Оставшись один и осознав, что на него никто не смотрит и не оценивает его действия, Маковей ощутил страшную слабость в ногах и вновь подкравшееся чувство безысходности, то самое, которое он уже испытывал. Так уже с ним однажды было, давно, ещё в Туркмении.
Тогда он, ещё совсем сопливый лейтенант, сидя за штурвалом своей учебной БМП-1, лихо летел вдоль крутого берега горной речушки в фарватере командирской машины, в сплошном облаке мелкого чёрного песка, самоуверенно полагаясь при выборе пути только на свои память и интуицию. Механик-водитель впередиидущей машины, увидев подмытый и обвалившийся вместе с куском дороги берег, резко вильнул вправо, БМП же Маковея на максимальной скорости продолжила движение по прямой. И только после страшного удара о мокрый песок всей 13-тонной массы лейтенант каким-то запоздалым зрением, ретроспективно, увидел: внезапно исчезнувшее облако пыли, абсолютно чистое небо до самого горизонта, ослепительно яркую ленту речушки внизу слева и мокрый плёс в десяти метрах под собой, стремительно несущийся навстречу. Но не это тогда вызвало у лейтенанта чувство пустоты и безнадёги.
Через несколько мгновений, поняв, что каким-то чудом остался жив, он вспомнил о восьми своих солдатиках, теснящихся в душном десантном отделении, вверившим свои жизни бестолковому командиру взвода. Понимая, что им так же, как ему, повезти уж точно не могло, лейтенант Володя Маковей медленно стянул с себя насквозь мокрый, грязный шлемофон, бросил его на ребристый лист, вылез из люка механика, спрыгнул на песок и, тяжело опираясь плечом о броню, побрёл вытаскивать трупы из десантного отделения. Ему вдруг стало неимоверно жалко себя, жалко только что пропащую будущую блестящую карьеру, так рано и бездарно оборвавшуюся. И ещё об одном в тот момент жалел он страстно и мучительно – о том, что в его ПээМе нет ни одного патрона. У Володьки не было чувства страха; у него было чувство человека, летящего в пропасть, не потерявшего ещё рассудка и отчётливо сознающего, что предотвратить падение и смерть уже нельзя, и виноват в этом падении только он сам, и никто другой. Ведь мог же не садиться за штурвал, а посадить штатного механика-водителя!
Вот и сейчас: не написал бы рапорт – не сел бы в этот поезд – и не летел бы в эту пропасть, у которой не видно не только дна, но даже и краёв, за которые можно было бы ухватиться!
Тогда, в Туркмении, всё обошлось: только у одного солдата наполовину оторвало ухо незакрепленным гильзоотражателем; остальные, проснувшись от сильного удара по задницам, долго не могли сообразить, в чём дело, пока лейтенант голыми трясущимися руками не откопал заднюю дверь и не открыл десант. Сейчас всё иначе. И, хотя надежды на счастливый исход, то есть на аргументированное и приемлемое объяснение всего увиденного, ещё теплились в глубине души, сознание помимо воли возвращало его к тому, подзабытому уже, состоянию лейтенанта, стоящего перед наполовину увязнувшей в мокром грунте дверью десанта учебной «бээмпэшки» на коленях и тупо роющим ватными руками красноватый песок Кызыл-Кумов.
Пытаясь зажечь сигарету, Владимир Михайлович заметил, как противно, абсолютно ему не подчиняясь, дрожат его губы. Дрожат не от холода, так как, повозившись с беспомощным генералом, он основательно согрелся. Прикурив, наконец, сигарету, полковник глубоко и жадно затянулся дымом и стал делать не раз выручавшее его даже в лютые морозы упражнение: напряг мышцы сначала пальцев ног, затем ступней, икр, бедер, ягодиц, живота, спины, шеи, лица, крепко зажмурил глаза, потом резко и одновременно расслабился и потряс кистями и коленями. Проделав это ещё дважды, почувствовал, как унялась дрожь и присел на крышку вентиляционной трубы.
--------------------------------------
Георгий Владиленович Кузнецов спал очень плохо, он вообще плохо спал в поездах, вовсе в них не высыпался, и любое путешествие для него по этой причине было сплошным мучением. Сегодня он смог заснуть только под утро и поэтому был до предела возмущён поведением своих соседей, которые, проснувшись ни свет, ни заря, стали бурно выражать свои чувства по поводу какой-то аварии. Больше всего Георгия Владиленовича возмущало то, что ни родители – с виду приличная пара чуть за тридцать или около того – ни их десятилетний отпрыск даже не пытались сдерживать свои эмоции, не смотря на явные признаки того, что их попутчик совсем не желает просыпаться, а напротив – очень хочет отдохнуть, чёрт возьми! Эти наглецы разговаривали в полный голос, как будто были в купе одни, а их чадо то и дело выбегало в коридор, чтобы посмотреть в противоположное окно, и обратно, стуча дверью, и то и дело орало: «Папа, мама, смотрите, смотрите, здесь тоже ничего не светится! И фонарей нет, и семафоров! А мы теперь дальше не поедем? Мы здесь останемся?»
Наконец Георгий Владиленович, поняв, что его демонстративное покряхтывание всем до лампочки, не выдержал, резко поднялся и со словами «Да когда же это кончится?» схватил полотенце и вышел в коридор. Туалет оказался закрытым. И хотя во время стоянки это было обычным делом, терпение Георгия Владиленовича лопнуло окончательно. Он ударил ногой по закрытой двери и пошёл в другой конец вагона искать проводника.
В купе для проводников сидела растерянная девушка лет двадцати пяти и зачем-то сверяла билеты, разложенные по кармашкам в специальной папке, со списком, в котором значилось, кто где выходит. Георгий Владиленович ожидал встретить заспанную растрепанную мегеру в мятой застиранной форменной юбке и в расстёгнутой рубашке поверх необъятных грудей, ту, что с вечера отбирала билеты и собирала деньги за постельное белье, но сейчас перед ним сидела очень опрятная миловидная женщина в тщательно отутюженной униформе и даже с галстучком под аккуратно уложенным воротничком. Оценив ситуацию, Георгий Владиленович возмутился ещё больше: пассажиры страдают, а они, видите ли, сидят здесь и перебирают никому не нужные бумажки!
Праведному гневу Георгия Владиленовича нужен был выход, и он, срываясь на фальцет, брызгая слюной, выкрикнул:
– Почему у вас закрыты все туалеты?! Это что за безобразие?! Вы что, специально измываетесь над людьми?
Девушка вздрогнула всем телом и уронила под стол авторучку. Повернувшись к выходу, она недоумённо похлопала своими ресницами-крыльями и сказала, заикаясь от испуга:
– Так в-ведь с-стоянка же… Не-не положено на-на стоянке!.. Подождите немного, скоро поедем, я и открою!
У женщины мелко затряслись губы. И зачем она согласилась на эту поездку? Дома остались муж-пьяница, больная мать, неухоженный пятилетний сынишка… И так эти рейсы в печёнках сидят, а тут еще такие, с позволения сказать, пассажиры…
– Какая ещё стоянка! Здесь не должно быть стоянки! – Георгия Владиленовича задело то, что его ещё и ждать заставляют. – Открывайте немедленно, иначе этот рейс для вас будет последним! Я не потерплю вашего произвола! Ты посмотри на них – что хотят, то и вытворяют! Лишь бы им было удобно!.. Как ваша фамилия?
Проводница, Люба Измайлова, понятное дело, открыть туалет на стоянке не могла, но и что ответить этому нервному пассажиру, тоже не знала. Пассажиры, конечно, бывают разные, попадаются и невменяемые, которых можно успокоить только таким же криком, она это знала. Ну, а вдруг этот – какая-то шишка? Пожалуется – будут неприятности, откроешь туалет на стоянке – тоже попадёт. А дома – больная мама с социальной пенсией и вот… От обиды у Любы на глазах выступили слёзы, и она схватилась за платочек.
Георгий Владиленович хотел уже, было, оставить проводницу в покое, но тут он заметил, как из его купе выглянула соседка, очевидно заинтересованная, чем закончится эта битва за права потребителя. Чувствуя, что без победы ему отступать нельзя, Георгий Владиленович напряг свои голосовые связки и спросил как можно строже:
– Так вы откроете туалет или мне стоит обратиться к вашему начальнику?!
Тут он почувствовал, как кто-то за его спиной пытается протиснуться по коридору. Стараясь не выпасть из поля зрения соседки, Георгий Владиленович проявил настырность и с места не сошёл. Тогда этот «кто-то» слегка ударил его под коленки, лишив равновесия, и грубо, грудью затолкал в купе. Георгий Владиленович едва удержался, чтобы не упасть подбородком на стол, а когда встал на ноги и попытался обернуться, его с силой швырнули на нижнюю полку, да так, что от затылка к глазам побежали серебряные ниточки, порождая на выходе, перед лицом, многочисленные золотистые звездочки.
– Начальник уже здесь!
На пороге стоял и закрывал за собой дверь седоватый крепыш среднего возраста и роста, также одетый в форму железнодорожника.
– В чем дело, Любаша? Чем это ты так обидела нашего пассажира, что в соседнем вагоне слышно, как он возмущается?
Люба всхлипнула и замотала головой:
– Ой, да я не знаю, Олег Михайлович! Он пришёл и сразу стал требовать, чтобы я туалет открыла, а я и не знаю, как быть – он, видать, очень хочет!
– Что, родной, уссался? – второй проводник поставил одну ногу на полку и опёрся об неё локтем. – Писать, говоришь, хочется? А чего на девчонку орёшь? Не знаешь, что на стоянках в горшок ходят? Или крайнюю нашёл?
Георгий Владиленович, придя в себя, чуть не задохнулся от негодования.
– Да как вы смеете?! Да я вас… – он попытался подняться со своего места, но тут ему в грудь упёрлось колено проводника и так её сдавило, что дыхание, казалось, застряло где-то в животе.
– Послушай, засранец, – голос проводника доходил до Георгия Владиленовича, как через подушку. – Предлагаю тебе два варианта: или извиняешься перед девочкой, или вылетаешь из вагона на снег. Считаю до двух, «раз» уже было…
– Хватит, довольно… – из последних сил выдавил из себя Георгий Владиленович. Колено ослабло. – Я извиняюсь… Извиняюсь! Извините меня, Люба, пожалуйста… Господи, ну что вам ещё нужно? Я могу идти?
– Иди уж, борец за права угнетённых. Да смотри, не описайся по дороге!
Георгий Владиленович вскочил и бросился к двери. Каким же ударом было для него то, что его соседка, очевидно, всё это время стояла перед дверью и, значит, всё слышала! От сознания того, что эта молодая женщина, которой он всеми силами старался показать своё превосходство над её слегка простоватым мужем, оказалась свидетелем его позора и унижения, у Георгия Владиленовича вдруг резко и все сразу заболели зубы, а в туалет захотелось еще сильнее.
--------------------------------------