Если бы у людей были бы хранители...
Если бы у людей быыыли бы хранители, мой был бы старым, потасканным котом. Тёртым, битым и чуть-чуть усталым от жизни.
Он бы бродил целыми днями.
По мартовским лужам, отряхивая брезгливо лапы от стылой мартовской водицы. Нюхал бы воду в лужах, ту самую, с отражением высоких мартовских небес, а потом бы тряс рваным ухом и оглядывался бы на трескучих суетливых воробьёв на сирени.
Залезал бы на крыши, нервно дёргая облезлым хвостом, и долго бы там сидел, глядя на двор, людей и город. На шевелящиеся от ветра, словно дышащие, голые ещё, беззащитные деревья, на текущие по небу белые облака. Которые то как взбитые сливки, то как пролитое молоко, а то как розовая взбитая клубничная ерунда, которую почему-то любят люди.
А потом засыпал бы в укромном уголочке прогретой мартовским солнцем крыши. Свернувшись чёрным мохнатым клубком.
А потом косился бы прикрытым глазом на урррчащих голубей, и снова спускался бы вниз.
А вечерами приходил бы ко мне.
Залезал по-хозяйски в приоткрытую форточку, открывал бы её мордой и лапой пошире, и пролезал бы, приветственно муркая и вставая грязными лапами на белый подоконник.
Тёрся об ноги и забирался, запрыгивал бы на плечи. И мы бы пили кофе, глядя на закат.
Если повезёт — на закат. А если не очень повезёт — то на дождь. Или снег. Или просто на ночь за окном.
Он молчал бы, вздыхал бы, и вёл бы меня к компу. Усаживался рядом, бок о бок, на тёплой моей софе, и мурчал бы, засыпая.
А потом, когда всё закончится... Когда совсем всё закончится, может быть, мы иногда бы виделись с ним.
Ну, как-нибудь, как это принято у всяких нездешних сущностей, если они, конечно, сущности... То есть, если они, конечно, существуют.
И он бы рассказывал мне о новой подопечной.
О том, что пьёт кофе и любит громкую музыку вместо скучных дел. О том, что отбивать атаки демонов уныния и безнадёги бывает сложно, и что март всего лишь раз в году, а октябрь, кажется, и того реже.
И он бы спрашивал меня о том, есть ли хранители... ТАМ. А я бы молчала.
Потому что ТАМ некому защищать от одиночества. И потому что трудно защитить от того, что носишь в своём сердце.
Но носить это легче, если рядом, в том же сердце, живёт... ещё кто-то.
