Автоматический стиль Кассандриона подчиняется правилам материального мира. Эти правила всегда представляют собой замкнутые в кольцо циклы типа: мы ложимся спать, чтобы проснуться, мы просыпаемся, чтобы лечь спать; мы едим, чтобы испражняться, и мы испражняемся, чтобы есть. Автоматический стиль, стоит его разорвать, прекращает процесс. Непревзойденным мэтром автоматического стиля Кассандриона является Игорь Лапинский. Рассмотрим его стихотворение "Цугундер"2:
ЦУГУНДЕР - последователь системы "цу-гун" останавливается, вынимает блестящие шарики из головы, крутит их в руках, они получают инерцию, он опять вкладывает их в голову, там они вращаются, благодаря инерции, рот его раскрывается, сыпятся инерционные фразы, вянет ухо-урна, набитая картонными коробками, шарики останавливаются, он их вынимает из головы, крутит в руках, они получают инерцию.
Цугундер - это итээровец-идиот-пролетарий нашего времени раскручивает шарики в руках для получения инерции крутиться в голове, для того, чтобы крутя их в голове получить инерцию раскручивать их в руках. Побочным продуктом этого абсолютно предсказуемого циклического процесса являются инерционные фразы, предназначенные для увядания уха-урны, являющиеся, в свою очередь знаком дурной бесконечности самонабивания пустыми картонными коробками. Такой ход мысли поэта несколько напоминает "пролетариев" в произведениях Андрея Платонова. Однако развернутые эпически апокалиптические картины русского простонародного безумия, в произведениях Игоря Лапинского приобретают характер высокой лирики стиля автоматического Кассандриона. Эти лирические кирпичики, слепленные в конце XX века путем полного исключения из платоновского повествовательного стиля экспозиций, несколько напоминают поэтические построения чешского автора 60-х годов Кэмила Бэднарша и вообще тяготеют к интеграции русской национальной поэзии в контекст европейских славянских культур.
Впоследствии тексты подобные Кассандрионам И.Лапинского в свою очередь, согласно теории последовательной смены конвергенции / дивергенции культур, сами станут элементами повествовательного стиля новой формации. В целом я отмечаю последовательное вытеснение эпики лирикой, при взаимодействии и взаимопроникновении этих жанров друг в друга. Можно даже отметить, что в настоящее время, на старте нового тысячелетия возникло некое равновесие этих жанров, что и служит исходной предпосылкой возникновения синтеза жанра поэзии и прозы в качестве дискурсивных повествовательных элементов в пределах одного текста. Результаты такого синтеза уже в течение не менее шести лет появляются на страницах нью-йоркского альманаха "Черновик". Вот образец такой эпиколирики или, если угодно, неоэпики из сценария-коллажа3 чикагского поэта Рафаэля Левчина4:
ОН. Автор, который хочет, чтобы поставили его неполитическую пьесу, должен умереть лет 60 назад. Если, конечно, его фамилия не Горький. И эта шутка звучит горько. Вообще художественная политика Советского Союза ведет к тому, что игра актеров гораздо лучше произведений, которые они играют...
ТР. Публика не остается неблагодарной, в театрах места постоянно распроданы, билеты достать нелегко... Сколько народу собралось. Я не думал, что будет столько народу.
ОНА. Не каждый день судят поэта.
ТР. А нам все равно, поэт или не поэт.
ОН. Мы не видим всходов из наших пашен,
Нам судья противен, защитник страшен.
Нам дороже свайка, чем матч столетья.
Дайте нам обед и компот на третье.
ОНА. Ощущение того, что происходит внутри другого; какая боль, какой крик, какие надежды... Как трудно говорить, вроде в тебя впиваются тысячи иголок...
ОН. Нам звезда в глазу, что слеза в подушке,
Мы боимся короны во лбу лягушки,
Бородавок на пальце и прочей мрази.
Подарите нам тюбик хорошей мази!
ОНА. Идет снег, мокрый, пугающий, подчеркивающий пустоту дня, прошедшего в разговорах о болезнях, делах, планах; говорили с противными подробностями, уточнениями. Каждому хочется уверить других, что таких осложнений и таких страданий, как у него, нет ни у кого другого.
ОН. Мы боимся смерти, посмертной казни,
Нам знаком при жизни предмет боязни:
Пустота вероятней и хуже ада.
Мы не знаем, кому нам сказать "не надо".
ОНА. Видимо, желание общаться с тобой таким образом - это смешная игра воображения... Потребность соединиться мучит нас, но мы бессильны - мы стремимся друг к другу и лишь ушибаемся друг о друга.
ТР. Обвиняемый, за 8 лет вы переменили 13 мест работы. Объясните, почему вы в перерывах не работали и вели паразитический образ жизни?
ОН. Я в перерывах работал. Я писал стихи.
ТР. А что вы делали полезного для Родины?
Герой Рафаэля Левчина не только использует для самых обычных диалогов судопроизводства специфический для себя способ творческого самовыражения, но в стихах рефлективно изображает сам процесс судопроизводства, в котором чиновник судит поэта, а адвокатом от "чувств", так сказать, выступает особа женского пола. Своеобразный процесс территориальных споров на территории женского тела, в котором принимает участия сама эта территория. Как тут не вспомнить многочисленных родин-матерей, как мочевыми точками пометивших всю территорию бывшей и настоящей страны homicus soveticus. (
Продолжение следует)