.
.
.
Кто как поэт, лучше, или выше уровнем, Юнна Мориц, или Олеся Николаева? Если судить об уровне, они примерно равны, это примерно один хороший уровень, особенно, для тех лет, и советский, и выходящий за рамки советского. Если же спросить, кто лучше, при равном их уровне это лишь дело вкуса, или вопрос предпочтения. Юнна Мориц звонче, в ней, в её поэтике есть и было всегда нечто детское, заводное, образно катящееся, и легко лучащееся, потому ей и удавались очень хорошо и детские стихи. Олеся Николаева не ребёнок, это взрослая женщина с православным шармом, который ей очень даже шёл. У неё дар рассказчицы, её стихи это часто рассказы с сюжетом, иногда, это такой вот Чехов в стихах, Андреев, Куприн.,или просто эпическое сказание,переведенное в лирику. Правда со временем её православный женский шарм стал неким православным гонором. Шарм лёгок, на то он и шарм, гонор тяжеловат. Шарм это лёгкая, старинная шаль, а гонор уже как тяжёлая барская шуба, если такое риторическое сравнение здесь уместно допустить. Это её несколько портит. Впрочем, обоих конечно испортило признание. Пока все, что мог бы сказать, учитывая, что никогда ни той, ни другой не увлекался, но читал всегда обоих с вниманием и интересом, особенно в пору СССР.
ПЕРЕПИСКА ГРОЗНОГО С КУРБСКИМ
.
Пишет Курбский Грозному:
"Почто бесчестью
землю русскою предал? Волшбой и лестью
утоляя пыл своенравный,
в люцеферовых играх, в бесстыжих масках,
в скоморошьих бубнах, в козлиных плясках
опоганил трон православный!"
Пишет Грозный Курбскому:
"Сгинь, лукавый,
сам отверг ты Отечество с его славой,
сам отвергнул крестное целованье,
пренебрегши душой и Господним страхом,
предавал ливонцам и всяким ляхам
храмы Божьи на поруганье!"
Пишет Курбский Грозному:
"Сгинь, нечистый,
сам толкнул ты меня на путь тернистый,
честь боярства пуская прахом,
кровью княжеской упиваясь досыта,
почто сгубил Филиппа-митрополита,
зарубил Корнилия одним махом?"
Пишет Грозный Курбскому:
"Сгинь, изменник,
басурманский прихвостень, ада пленник
от семян Иуды осатанелых..."
Пишет Курбский Грозному:
"Сгинь, денница,
Вельзевул, Антихрист, почто родиться
ты явился в русских пределах?"
...И такая брань сквозь столетья мчится,
откликается в русской душе, двоится,
наважденья ее смятенны:
полоумный деспот засел в ней зримо,
перебежчик, опричник, шпион из Рима,
да младенцы плачут, что убиенны.
Разливаются реки, не сдерживаемые берегами,
и гудит земля, и горит земля под ногами,
полнолунье, солнечное затменье...
Но встает из крика, стона и всхлипа
чудотворный образ мученика Филиппа,
и Корнилий грядет из тленья!
Заплачка
Невзлюбила свекровь невестку-хохлушку,
ой, невзлюбила!
Бросала ей в суп колдовскую мушку,
заговоренным пойлом поила.
Клала молодке иглу в подушку, змейку в одёжку,
бросала ловчую сетку,
насылала чёрную кошку,
чёрную метку.
Ой, травила свекровь невестку – недотравила,
ой, сама проглотила мушку,
ой, на змейку босой ногой наступила,
укололася, упав на подушку!
Ой, кричит свекровка, кричит невестка, –
надрываются!
И обеим с неба летит повестка:
на небесный суд они вызываются.
– Чем тебе не угодила моя хохлушка? –
на суде спрашивают.
– Так проста ведь, Господи, как полушка, –
отвечает, а ноги её подкашивают.
– А тебе, невестка, свекровка что ж не по нраву?
– Так зажилась, старая, заедает!
А сама ногу леву на ногу праву
закидывает, крендельком сплетает.
Ну, и присуждают им друг друга не хаять
и пока не полюбят друг дружку, жить кучно.
А не то, говорят, – вечность будете маять
неразлучно!
И тогда невестка давай холить свекровку,
а свекровь ублажать детинку:
та этой конфетку даёт «коровку»,
эта той с люрексом газовую косынку.
А внутри-то у них при этом слова, что жабы,
ядовитая плещется там водица.
Но им с неба: э, нет, мол, бабы! Бабы!
Так не годится!
И тогда невестка свекрови – сироп улыбки,
а свекровь невестке – речи из шёлка,
а в глазах – железные ледяные рыбки,
а в сердцах – бессильная ярость волка.
Но опять им: «Вам, непослушным глинам,
объяснять ли грозами да громами?»
Тут взмолились обе: «Господи, помоги нам!
Тошно нам! Ну, не можем сами!»
На колени падают богомолки,
только чуют – батюшки, затихают
в глубине души эти жабы и эти волки,
солнце встало, цветики расцветают…
«Вот теперь-то можно и расставаться! –
говорят им с неба. – Ваши прошли печали!»
А они, – ну, плакать, ну, целоваться,
ну, просить, чтоб теперь-то не разлучали!
Повторяют им строго: «Прощайтесь! Полночь пробило!»
А они обнялись, прильнув друг к другу упрямо.
Ой, и вправду свекровь невестку ту – полюбила!
Ой, и вправду невестка ей: «Мама! Мама!»
СТАРЫЙ НОВЫЙ ГОД
М. Рощину
Но все равно мы – дети, нам так страшно
на елку опоздать из-за метели,
из-за трамвая, или гололеда
на этот праздник детский опоздать!
Мы женимся, разводимся... Простите,
но все равно – мы дети, мы – на елку,
и мы летим за праздничной добавкой:
добавьте нам хоть Старый Новый год!
Он старый-старый, он совсем уже не новый,
на нем уже пылали эти свечи,
на них уже сверкали эти слезы...
Однажды утром эти гости разошлись.
Но мы летим опять на это пламя,
но втайне мы надеемся на чувство –
на эту самую желанную добавку!..
Добавьте нам хоть Старый Новый год!
Он старый-старый, он совсем уже не новый,
на нем уже звенели эти струны,
и этот снег, и этот воск, и эти чувства...
Однажды утром этот воск окаменел.
Но все равно мы – дети, мы – на елку,
и мы летим за этой призрачной добавкой,
за невозвратным и неповторимым, –
добавьте нам хоть Старый Новый год!
Он старый-старый, он совсем уже не новый,
на нём уже слыхали эти песни,
и эти клятвы жаркие, как свечи:
однажды утром – только пепел золотой!
Но мы готовы умереть за этот пепел,
за этот праздник нашей нежности и грусти,
и мы летим за этой призрачной добавкой, –
добавьте нам хоть Старый Новый год!
1980
Юнна Мориц, Из книги "Избранное". 1982
ЕСЛИ СРАВНИТЬ МИХАИЛА АЙЗЕНБЕРГА И ОЛЕГА ЮРЬЕВА
.
.
.
Кто мне больше нравится как поэт Михаил Айзенберг или Олег Юрьев? Они для меня оба большие поэты, сравнивать их можно , но судить кто лучше, сложно, хотя, полагаю что все таки Михаил Айзенберг влиял на Олега Юрьева, особенно зрелого, а не Юрьев на него. Если сказать откровенно, Айзенберг мне нравится по поэтике больше, может быть потому, что он не темный поэт в своей языковой глубине, в нем цепкость языковых глубин и контрастов - более легкая, более ироничная . Поэтике Михаила Айзенберга присуща игра, соседствующая с иронией, вот что я в нем люблю . У Олега Юрьева , в его поэтической игре не найти иронию кроме иронии очевидной . Но чем ирония очевидней, тем она менее действует. Вообще Юрьев даже наверное мощнее, но он и грубее . Айзенберг тоньше, летучей. Он больше очаровывает. В нем меньше инерции. В его поэтике больше воздуха , как скажем, есть особый воздух , даже в самом густом лесу. Айзенберг для меня и есть современный Мандельштам. Но весь Айзенберг фрагментарный, ему не удавались никогда шедевры . Что не стих у него. то фрагмент, чрезвычайно ценный , светящийся , но осколок чего- то. А у Юрьева немного, но встречаются готовые шедевры , например Стихи к уходящему зрению.
* * *
Насекомым с их затратами
незаметного труда
открывают тесноватые
удаленные врата.
Собираются на пасеке
пчелы без поводырей,
и воспитаны на классике
стрекоза и муравей.
Мухи жалобную проповедь
тоже нечем заменить.
Отчего бы не попробовать
и еще повременить,
между мухами и осами
справедливости учась,
чтоб и мне, как всякой особи,
тоже выделили часть.
М. Айзенберг
* * *
Знаю Левушка что ловушка
Это я знаю капкан капкан
Острый коготь пружина стальная дужка
К сточным пригнаны желобкам
Это капкан но кровь приросла к железу
И на нее надеешься на свою
Поворотивши спиной к жилью
Темным лицом обернувшись к лесу
М . Айзенберг
* * *
Слабый фосфор закатной воды.
Сноп сияния до слепоты
и петляющий сумрак.
Обведенная черным листва.
Свет беспамятства и торжества
изменяет рисунок.
На закате, на сходе лучей
много в воздухе новых вещей,
необжитых, зловещих.
Подожди, посидим где-нибудь.
Может, полную горечи грудь
понемногу расплещет.
М. Айзенберг
СТИХИ К УХОДЯЩЕМУ ЗРЕНИЮ
Мир скуднее и скуднее,
Все невзрачнее с лица,
Но во всех вещах яснее
Звезды сизые – сердца.
Там в аорте, в ртутной пене,
Розою расцвел зрачок...
Ты уходишь в сердце, зренье?
Но оставь хоть чуть, клочок...
Пусть хотя нетвердый очерк –
Моря сверток, неба лук;
Пусть хоть отсвет в плитах отчих
На восток бегущих букв;
Эту вязнущую морось
В невской стреляной волне;
Эту мертвенную поросль
Молний в выпухшем окне;
Эти в зеркалах раскосых
Оскудевшие черты...
Этот гаснущий набросок
Тьму цедящей наготы...
О. Юрьев , 1987
К ВОПРОСУ , ПОХОЖИ ЛИ ЕСЕНИН И БУНИН ПО ПОЭТИКЕ
.
.
.
Похожи ли Есенин и Бунин по поэтике? Если Бунин и напоминает Есенина, то только совсем ранний и молодой , (например бунинские стихи За рекой луга зазеленели, веет легкой свежестью воды; написанные автором в ранней юности, несколько напоминают Есенина, который что- то от этих стихов позднее взял) , хотя, я бы сказал , что даже Бунина похожего на Есенина, никогда с Есениным не спутаешь. Чувственность Бунина все -таки дворянская, все его описание и состояния более объективированы , меж авторским я и тем, что говорится в стихах существует дистанция, которую Бунин никогда не преступает, и не укорачивает, когда как чувственность Есенина - крестьянская. Строй лирики Есенина - строй по существу песенный, берущий начало из русской народной , распевной , или хороводной песни , что не отнесешь ни к одному стихотворению Бунина. Бунин , скорее берет начало своей лирики из романса. Есенин любит украшения стиха и эстетизацию природы. Этой черты совсем нет у Бунина. Наконец , как художник Бунин более акварелен. Не бывает у Бунина и нарциссизма, присущего Есенину. Меж тем, что- то и вправду лирику обоих авторов порой роднит , хотя и очень рознит их лирических героев.
.
.
Х Х Х
Бушует полая вода,
Шумит и глухо, и протяжно.
Грачей пролетные стада
Кричат и весело, и важно.
Дымятся черные бугры,
И утром в воздухе нагретом
Густые белые пары
Напоены теплом и светом.
А в полдень лужи под окном
Так разливаются и блещут,
Что ярким солнечным пятном
По залу «зайчики» трепещут.
Меж круглых рыхлых облаков
Невинно небо голубеет,
И солнце ласковее греет
В затишье гумен и дворов.
Весна, весна! И все ей радо.
Как в забытьи каком стоишь
И слышишь свежий запах сада
И теплый запах талых крыш.
Кругом вода журчит, сверкает,
Крик петухов звучит порой,
А ветер, мягкий и сырой,
Глаза тихонько закрывает.
И. Бунин, 1892
Х Х Х
За рекой луга зазеленели,
Веет легкой свежестью воды;
Веселей по рощам зазвенели
Песни птиц на разные лады.
Ветерок с полей тепло приносит,
Горький дух лозины молодой…
О, весна! Как сердце счастья просит!
Как сладка печаль моя весной!
Кротко солнце листья пригревает
И дорожки мягкие в саду…
Не пойму, что душу раскрывает
И куда я медленно бреду!
Не пойму, кого с тоской люблю я,
Кто мне дорог… И не все ль равно?
Счастья жду я, мучась и тоскуя,
Но не верю в счастье уж давно!
Горько мне, что я бесплодно трачу
Чистоту и нежность лучших дней,
Что один я радуюсь и плачу
И не знаю, не люблю людей.
1893 г.
Край ты мой заброшенный,
Край ты мой, пустырь,
Сенокос некошеный,
Лес да монастырь.
Избы забоченились,
А и всех-то пять.
Крыши их запенились
В заревую гать.
Под соломой-ризою
Выструги стропил,
Ветер плесень сизую
Солнцем окропил.
В окна бьют без промаха
Вороны крылом,
Как метель, черемуха
Машет рукавом.
Уж не сказ ли в прутнике
Жисть твоя и быль,
Что под вечер путнику
Нашептал ковыль?
Сергей Есенин