Начало книги здесь
Глава 1
Наш диалог с бабушкой длился тридцать лет и полгода. Потом, когда её не стало, он трансформировался в мой монолог. Но я знаю, чувствую: она меня и теперь слышит.
Диалог этот поначалу не блистал содержательностью.
– Агу! – вызывала бабушка меня на разговор, поминутно заглядывая в маленькую свою комнатушку из кухни, где у неё на печке беспрестанно что-то булькало, шкварчало, шипело.
Раскрасневшаяся, в белом крапчатом платочке из ситца, завязанном на затылке, в цветастом фартуке поверх домашнего платья, она подходила ко мне, улыбалась:
– Агу! Скажи: агу!
Я пялилась на неё круглыми глазами, но беседы не поддерживала.
Рассказывать логично с начала. Поэтому начну с января. Этот месяц открывает год, приносит людям новые надежды, новые ожидания. В январе 1964-го и состоялось наше знакомство с героиней этой повести. Родители очень меня ждали. Очень-преочень. Мечтали, какая чудесная и послушная у них будет девочка. Или мальчик. Наивные, они о многом ещё не подозревали. В общем, они ждали хорошую послушную девочку, а родилась у них я.
Длинное одноэтажное здание барачного типа, которое роддом делил с хирургическим отделением районной больницы, находилось рядом с домом бабушки – рукой подать. Крохотный проулок, вдоль которого растянулся этот казённый дом, от улицы Колхозной спускался к реке Уссури.
В начале января из роддома меня принесли в дом к бабушке Паше, уложили поперёк кровати, развернули толстое ватное одеяльце и стали умиляться. «Какая хорошенькая!» – сказал папа. «Просто прелесть!» – подтвердила мама.
У бабушки я была чётвёртой по счёту внучкой, но так как все остальные внуки и внучки жили в других городах, а я рядом, в одном посёлке, то, значит, должна была стать самой «ближней» внучкой.
По паспорту бабушка звалась Прасковьей Трофимовной. Но никто из домашних и знакомых её так не называл. Ровесницы обращались к ней просто: Паша. Соседи и знакомые помладше прибавляли к этому уменьшительному имени торопливое «тёть» или степенное «тётя» – в зависимости от ситуации. Иногда её звали по отчеству: Трофимовна.
Бабушка из Прасковьи удалась на все двести процентов: она была расторопной хозяйкой и хорошей нянькой. Домашняя работа горела в её руках: в сарае непременно хрюкал кабанчик, а то и два, маленькое жилище сияло чистотой, празднично смотрели во двор три небольших оконца с белыми пышными занавесками.
Вот уже много лет жила она в крохотной квартирке двухквартирного дома, которая состояла из одной комнаты, перегороженной посередине: справа – печкой, слева – дощатой перегородкой, крашенной белой краской. Обогреватель печки доставал почти до потолка. Между печкой и перегородкой оставался проход – условная граница между «кухней» и «комнатой». Вход в комнату прикрывали от любопытных глаз весёленькие жёлто-белые штапельные шторы до пола. В комнате за обогревателем стояла кровать хозяйки – всегда идеально застеленная покрывалом, с двумя подушками, вздыбленными одна на другую и покрытыми белоснежной тюлевой накидкой. Садиться днём на эту кровать строго воспрещалось, как, впрочем, и на другую – гостевую, стоявшую симметрично у противоположной стены, у окон. Посередине комнаты, торцом к проходу, стоял большой обеденный стол, покрытый цветастой клеёнкой. Два стула с высокими спинками по краям стола у стены, сундук в углу за перегородкой – вот и всё убранство комнаты. Пол был деревянный, с широкими, окрашенными яркой коричневой краской половицами. Три домотканые дорожки с разноцветными полосками были постланы в комнате, ещё две в кухне. Обстановка кухни тоже не отличалась богатством: слева от двери стояла кушетка с валиками, обитая коричневым дерматином, под окном – небольшой кухонный столик работы неведомого столяра с облупившейся васильковой краской и одной дверцей посередине. Внутри была посуда, фарфоровая пузатая сахарница, и так как тараканов у бабушки никогда не водилось, то лежали там и хлеб, и печенье в вазочке. Справа от стола стоял большой ящик – временное хранилище для картошки. Обычно туда приносили из погреба три-четыре ведра, этого хватало на какое-то время. Ящик этот был застелен старым одеялом, и я часто садилась на него вместо табуретки.
Кухонные хлопоты начинались у бабушки рано: в полседьмого уже топилась печь, в ведёрной кастрюле, которая никогда не убиралась с плиты, грелась вода для мытья посуды, а в таком же огромном чугуне варилась еда для поросёнка (перловка с порезанной картофельной мелочью).
Как и все, кто пользовался печкой, готовила бабушка одновременно завтрак и обед. На завтрак чаще всего была молочная каша, а иногда омлет или картофельное пюре. На обед всегда варилось первое – борщ, щи, рассольник, картофельный суп на мясном бульоне с гречкой или рисом или уха, если мой папа привозил с рыбалки свежего сазана или сома. На второе бабушка тушила в духовке картошку с мясом или жарила рыбу, котлеты, а по праздникам готовила голубцы. Ну, и конечно, мастерица она была в выпечке. Пышные пирожки: с зелёным луком и яйцом, печенью и рисом, мясом, повидлом, фасолью, картошкой, капустой, рыбой и рисом, жаренные в янтарном соевом масле или печённые в духовке – таяли во рту. Один раз испробовав, соседи и знакомые норовили заглянуть к бабушке по делу и без дела, знали: обязательно угостит да ещё с собой завернёт.
На старой чёрно-белой фотографии бабушка позирует у себя во дворе, сидя на крепкой крашеной табуретке, на фоне клумбы с цветущими георгинами. Полуторагодовалая пампушка у неё на руках – я. Рядом стоит старшая её внучка – моя шестилетняя двоюродная сестра Наташа. В светлом платьице, худющая, с выпирающими в вырезе «каре» ключицами и острыми коленками, она щурится от солнца. Фотография отражает бабушкину суть: внуки и цветы – одни из самых достойных её внимания объекты живого мира. В разное время делили с ней кров и стол ещё и коты: белый Мурзик и тигроподобный Васька.
Мне странно видеть бабушку, спокойно восседающую на табуретке. Она всегда была в движении: стояла у печки, работала на огороде, чистила сарай, где в тесном соседстве уживались кабанчик с десятком кур и, конечно же, нянчила внуков.
Их в итоге набралось семеро: Саша и Витя – сыновья старшей дочери Анны, которую бабушка называла Нюрой, Наташа – единственная дочь средней, Марии, я и моя младшая сестрёнка Света – дети предпоследней дочери Галины и Ира с Ларисой – внучки от младшей бабушкиной дочери Раисы. Другие внуки и внучки появлялись у бабушки летом, когда их родители были в отпусках. А наша семья обосновалась в одном посёлке с бабушкой, поэтому по большому счёту вынянчила она с младенчества только меня и мою младшую сестрёнку.
В то время декретный отпуск заканчивался очень быстро, молодые мамы вынуждены были выходить на работу, доверив заботы о малыше ясельным работникам или бабушкам. Отдать в чужие руки трёхмесячную малютку у моих родителей даже мысли не возникло. Конечно, меня поручили бабушке Паше.
Жили мы далеко от неё, на другом конце посёлка. Хорошо было уже то, что бабушка жила прямо через дорогу от конторы лесхоза, где работала мама.
Утром мама приносила меня и, пока я не поднимала рёв, убегала на работу. Бабушка весело разговаривала со мной, смеялась, и я забывала, что собиралась расплакаться.
Видимо, моя мама считалась у себя в конторе ценным работником, ведь она никогда не брала бюллетеней по болезни ребёнка. Бабушка нянчила меня постоянно, независимо от того, какими болезнями я заболевала. А среди них были и заразные. Моя детская медицинская карта – то ещё поле для исследований! Корь, ветрянка, краснуха, многочисленные ангины и, наконец, желтуха, которой я заболела в почти четырёхлетнем возрасте, – всё это «великолепие», не считая форс-мажорных происшествий, которые со мной тоже периодически случались, обрушивалось на бабушкины плечи.
Мне тогда ещё не было и года. В один из осенних дней, пока бабушка хлопотала у печки, я нашла себе забаву. Сидя у таза с лущёной фасолью, перебирала её пухлыми пальчиками, пересыпала из ладони в ладонь. Фасолины были прохладные и приятные на ощупь. Я набирала полную горсть, поднимала руку над тазом и с шумом бросала вниз. Прислушивалась и смеялась: уж очень звонко пела фасоль, бряцая по бокам металлической посудины.
Укладывая меня спать после обеда, бабушка заметила что-то неладное. Дышала я тяжело, как будто мне не хватало воздуха, и вдобавок начала хныкать и тереть ладошками носик. Когда бабушка заметила у меня в ноздре разбухшую фасолину, то сразу побежала в контору к маме:
– Вызывай скорую!
Машины скорой помощи не оказалось на месте. А я между тем уже начинала задыхаться и синеть. Мама опасалась, что потеряет драгоценные минуты на моё одевание, наскоро завернула меня в одеяло и помчалась в больницу, благо та находилась на расстоянии одного квартала.
В приёмном отделении районной больницы дежурный хирург извлёк фасоль пинцетом, по частям. Ещё и пошутил: «Огорода вам мало? Фасоль выращиваете у ребёнка в носу!»
Так бабушка спасла мне жизнь.
Но самое страшное произошло, когда мне исполнилось полтора года. То жаркое июньское утро не предвещало беды. Завтра Троица, а значит, последнюю помидорную рассаду нужно во что бы то ни стало высадить в землю. После завтрака, ещё до жары, мой папа разровнял граблями грядку, приготовил лунки для посадки, наносил воды из залива, что был прямо напротив дома, через дорогу. После этого он с удовольствием взялся за любимое дело: выкатил из гаража новенький мотороллер «Вятку», разложил на дощатом тротуаре маленького дворика ключи-отвёртки. В такие минуты душа его пела, а ведь она поёт, когда человек счастлив. В свой выходной, никуда не спеша, покопаться в любимом мотороллере, потом пообедать, а вечером, как спадёт жара, съездить на берег Уссури. Ещё никто не купается – рановато, вода прохладная, но ведь можно просто посидеть на берегу, полюбоваться на реку. Небольшой мотороллер, как муравей, выдерживает всю семью. О чём ещё мечтать?
Но заняться мотороллером отцу на сей раз не удалось. На крыльцо вышла мама со мной.
– Валер, последи за ребёнком, я быстро, – подхватив одной рукой ведро для полива, а другой – тяпку, мама зашагала к крайней грядке у забора, где были готовы лунки и стоял большой эмалированный таз с крепкой помидорной рассадой. Она шла по борозде, разделяющей грядки, высокая, стройная, как тростинка. Подол её лёгкого ситцевого платья сразу стал влажным от ещё не просохшей на картофельной ботве росы. Повсюду стрекотали кузнечики. Стояла пронзительная тишина, как перед грозой. Мама остановилась, посмотрела на небо, прикрыв глаза ладонью от слепящего солнца. Небо было промыто до голубизны вчерашним вечерним дождём, и только кое-где неподвижно стояли рыхлые ватные облака.
Я последовала было за мамой, но отец умело отвлёк моё внимание:
– А ну-ка, посмотри, что у меня есть, – он принёс с веранды формочки для песка, усадил меня лепить куличики в песочницу, которой служила большая покрышка от «ЗИЛа».
Откуда он взялся, этот автобус? Зачем оказался здесь именно сейчас? Услышав приветственный сигнал притормозившего «пазика», папа увидел Николая, своего напарника по автохозяйству – сегодня была его смена. Тот махал рукой и что-то говорил, но разобрать слова было невозможно из-за гула двигателя. Папа взглянул на меня (я по-прежнему лепила куличики из песка), положил ключи, вытер тряпкой замасленные руки и вышел со двора. Калитку закрыл, как обычно, на крючок. Обнаружив исчезновение отца, я бросила формочки, выбралась из песочницы и, отряхивая ладошки от налипшего песка, подошла к калитке. В просвет между штакетинами забора я уставилась на дорогу, где стоял автобус, но отец подошёл к водительской дверце, которая находилась со стороны проезжей части и со двора была не видна.
Попытки справиться с крючком я предпринимала и раньше, но тогда калитка не поддавалась. На этот раз я встала на цыпочки, и крючок, хоть и не сразу, был побеждён. Я шла, нетвёрдо ступая толстыми ножками, сначала по дощатому тротуару от калитки к деревянному мостику через канавку, вырытую параллельно с дорогой. Летом она совсем высыхала, а весной так переполнялась водой, что крепкий мостик из двух скреплённых между собой толстых тесовых досок, как игрушечный, сносило на несколько метров, пока, зацепившись за густые ветки верб, он не застывал там, весь скользкий от ила, с клочками прилипшей прошлогодней травы. Стоял июнь, мост был на месте. Я протопала по нему, преодолела пыльную тропинку от мостика к проезжей части и остановилась прямо у заднего колеса автобуса. Из выхлопной трубы струился зловонный сизый дым. Я поморщилась и наклонилась, пытаясь увидеть ноги отца. Автобус, трогаясь, чуть сдал назад.
– Стой! – закричал папа водителю, услышав детский крик, и, холодея, бросился туда, где в пыли лежала я. Колесо придавило область бедер. По-кукольному безжизненно лежали в дорожной пыли ножки…
Всё могло закончиться прямо там, на густо припудренной летней пылью дороге, если бы автобус, трогаясь с места, откатился чуть дальше. Много ли надо полуторагодовалой девочке? Расплющивая маленькое тельце, водитель – скорее всего – ничего не почувствовал бы.
Страшным испытанием для родителей было рассказать о случившемся бабушке.
– Ох, бестолочи! Вдвоём за одной девчонкой присмотреть не смогли! – долго ещё сокрушалась бабушка.
Мама молчала – что тут скажешь? Папа виновато опускал глаза. Впереди у нас с мамой были полгода больничных мытарств, а у папы осталось пожизненное чувство вины передо мной и непроходящая боязнь, что я никогда не смогу стать матерью.
Бог дал мне шанс. Я выкарабкалась. Врачи говорили, что благоприятный исход случился только потому, что кости в таком возрасте мягкие и не были повреждены внутренние органы. Я ходила, даже бегала, и постепенно страшное происшествие почти сгладилось в памяти. И только бабушка никак не могла забыть этот случай и простить моих родителей.
Продолжение здесь. Глава вторая