Из письма: «…Ну вот я и в Грозном, точнее, в его аэропорту. Здесь целый военный палаточный город. Охраняется он действительно неплохо. Но в одном нас немножко обманули. Занимаемся мы сейчас не связью, а строительством. Так сказать, обустраиваем свою жизнь. Срок идёт день за два , 800 рублей в сутки. Но главное не это, главное - поскорее вернуться домой. Работаем здесь с подъёма до отбоя. Работа тяжёлая, в основном таскать и копать. Отрабатываем свою зарплату. Как только приехали, не успели сразу развернуть кухню, поэтому в воскресный день не обедали и не ужинали. Первые впечатления от Чечни у меня не очень. Здесь всё в пыли кругом, одна пыль. В самом городе я не был, нас перебрасывали из Ханкалы вертолётом. Выстрелов и разрывов почти неслышно, пальнут пару раз, да перестанут. Непонятная война какая-то. За пределы городка никуда не пускают. Говорят, что с одной стороны снайпера, с другой - мины…».
Через письма я пытался успокоить близких, что в Чечне не так всё беспокойно, как показывают по телевизору, по крайней мере, у нас в ППД. Но это было далеко не так. Постоянно работала артиллерия. Слышались автоматные очереди и одиночные выстрелы. Поначалу от внезапности разрывов все пригибались к земле от неожиданности. Через несколько дней начали привыкать к такому звуковому сопровождению и вскоре этих выстрелов и разрывов уже никто не замечал.
К нам в ППД федералы привели двух пленных боевиков, чтобы позже отправить их в Ханкалу. Вживую бандитов я видел в первый раз. Они не были такими грозными и здоровым. Хотя и были бородатыми, какими я себе их представлял. На вид лет по 25-30. Худощавые, в грязных спортивных костюмах. Глаза завязаны куском тёмной материи, руки связаны за спиной. При погрузке в вертолёт их поставили на колени и в таком положении они ожидали, когда откроется пассажирская дверь вертолёта.
В первые дни, пока не была поставлена палатка для столовой, мы питались на открытом воздухе. Подходили к походной кухне с котелками, куда повар выливал половник супа, а в крышку котелка кашу. Мы присаживались недалеко от кухни на корточки, или на землю и приступали к уничтожению содержимого котелков. Аппетит у всех был отменный, потому что работали как кони. Жара стояла нестерпимая, а суп был горячим, поэтому к концу обеда на построении обе роты выглядели, как будто, только что вышли из душа. Естественно, что при такой жаре сохранить скоропортящиеся продукты было очень сложно и в один прекрасный день обедом траванулся весь батальон. Это было что-то! Была постоянная отрыжка чем-то тухлым, похожим на тухлые яйца и всё время тошнило и тянуло в туалет по большому, у многих поднималась температура. Санчасть была забита до отказа, но всё равно, мест не хватало. Ещё не до конца построенный туалет, человек на 12, был постоянно занят, поэтому под любым кустом можно было встретить солдата или офицера, сидящего на корточках со спущенными штанами и проклинающего Тагира, повара-таджика. Прихватывало всегда в самый неподходящий момент. Помню, в автопарке один из офицеров, ставил нам задачу по земляным работам. Недоговорив, со словами : « я щас» нырнул в большую яму, находящуюся неподалёку. И присел на корточки, спустив штаны.
- Тагир, сука! Весь батальон отравил, падла! – негодовал он, - встречу пришибу коз… - договорить он не смог. Его прервал приступ рвоты.
От отравления личный состав батальона отходил неделю, а кто из солдат и больше. Командование было принято решение о мерах по защите от отравления. На кухне была проведена комиссия. Тагиру сильно влетело. А перед обедом теперь каждый обязан был продезинфицировать руки в специальном растворе, который наводил фельдшер и выставлял в тазу перед навесом походной кухни. За процедурой следил ротный, чтобы не дай Бог кто-нибудь не прошёл мимо таза с раствором.
Впоследствии под столовую поставили палатку, но обедать в ней было невозможно, потому что днём воздух прогревался ещё больше, чем на улице. Многие, получив пайку не задерживались и выходили на воздух, где хотя бы чуть-чуть обдувало ветерком.
Закончив обустройство быта, батальон сразу же приступил к обустройству территории вокруг. Для чего было доставлено в бригаду несколько машин с щебнем, досками и другими стройматериалами. Уже пару раз был дождь, и мы столкнулись с ещё одной Чеченской проблемой. Та дорожная пыль, которая меня так впечатлила в Моздоке, смешиваясь с водой превращалась в непроходимую скользкую жижу. В которой запросто можно было потерять обувь. Грязь налипала на ноги огромными комьями и избавиться от этой слизи было очень сложно.
Эту грязь солдатские сапоги разносили абсолютно везде. Она оказывалась в палатках, штабе, подножках машин и внутри транспорта и даже в кроватях и котелках. Поэтому командование приняло решение вести с этой грязью борьбу. Для этого основные маршруты передвижения личного состава, а лучше всё вокруг, нужно было выложить щебёнкой. У входа каждой палатки поставить специальные ванны для мытья обуви. Отсыпка щебёнки велась вручную. Стояла нестерпимая жара. Вода во фляжках моментально кончалась. А вода была дефицит, потому что дневальные таскали её в баках из скважины за километр от палаток. И просто так пить было нельзя. В бак бросали специальную обеззараживающую таблетку, иначе можно было запросто подхватить дизентерию. Дневальные не успевали бегать за водой. Работали все.
Солдаты, сержанты и контрактники трудились на ровне. Отсыпали дорожки с помощью лопат, вёдер или носилок. Таскали вручную бетонные поребрики и их укладывали для обозначения границ дорожек. Под палящим солнцем работать было очень тяжело. Китель снимать было нельзя, потому что кто это осмеливался сделать, моментально обгорал на солнце. Помню, работая на лопате, я про себя отметил, что совсем не потею. Воду я не пил. Было некогда. Ведра и носилки всё подносили и подносили. Когда был объявлен перерыв на обед, я решил попить обеззараженной воды, которая имела специфический привкус. Как только я опрокинул в себя кружку живительной влаги, тут же полностью взмок и моя форма почти вся моментально пропиталась пОтом. Я выглядел, как будто только что вынырнул из речки. Пот заливал глаза . Честно сказать, дни постройки городка были самыми тяжёлыми в физическом плане за всё время службы. Мы работали от подъёма до отбоя. Валились на кровати, не чувствуя тела. Наутро, превозмогая боль в мышцах и суставах, мы опять приступали к работе. Стройка казалась бесконечной. Было очень тяжело, но я не слышал, чтобы кто-нибудь роптал. Только я после отбоя про себя обращался к Богу: «Господи! Как тяжело! За что мне это?». Физическое и нервное перенапряжение через некоторое время дало о себе знать, и я проявил неадекватное поведение. Как-то я шёл вне расположения батальона рядом со штабом бригады вдоль жилых вагончиков. Уже не помню, зачем я там появился. Навстречу мне шёл человек в зелёнке без знаков различия. Я как ни в чём не бывало, хотел проследовать мимо. Но меня остановил его окрик:
- Боец! Почему офицеру честь не отдаём?
Интересно! Как я различу, кто ты есть, если твои погоны чисты, как моя совесть? Может ты рядовой-контрактник престарелый? Пока я пытался понять, что происходит, и формулировал у себя в голове возражение, последовала команда:
- А ну, вернись на исходную и как положено, строевым шагом подойди и отдай честь! - требовал мужик в зелёнке.
Я, немного ошарашенный, повернулся и пошёл «на исходную». Меня начала душить обида. Ведь если он хочет, чтобы с ним обходились по уставу, то и одеваться должен по уставу. Я же не обязан знать всех офицеров бригады в лицо! Да он вообще непонятно кто, почему-то мной командует. Какого хрена? Как так то? За спиной я слышу:
- Достаточно! Кругом!
Но я и не подумал выполнять команду, а только ускорил шаг.
- Стой! Хватит. Кругом говорю!
И вот я уже лечу прочь от этого ненормального. Слёзы хлынули ручьём. Я бегу и чувствую, что сейчас зарыдаю. Забегаю за какое-то строение, падаю на колени, и у меня начинается истерика. Я начинаю рыдать. Понимаю, что так нельзя. Что мужчины не плачут и всё такое, но не могу остановиться. Моя нервная система дала сбой. Мужик в зелёнке меня преследовал и, обнаружив меня в таком состоянии, не на шутку перепугался. С ним ещё кто-то был, видно, помогали меня поймать. Но этого делать было не нужно. Меня можно было брать голыми руками. Они пытались меня успокоить и переговаривались:
- Что это с ним?
- Не знаю, похоже, что-то нервное. Эй, боец, ты откуда?
В общем, когда мне стало полегче, поинтересовались, нужно ли меня провести до расположения и отправили в свой батальон. Что со мной произошло, я до сих пор не знаю. Видимо, после нервного и физического напряжения организм требовал эмоциональной разгрузки, которая вылилась в истерику в неподходящее время.