По соседству, убогая Настя Долгий век доживает одна. И не то чтоб, какого-то счастья, Но участья не знает она. Схоронила и сына, и мужа. Зажилась и давно «не в себе». Сохранила лишь добрую душу И слепую покорность судьбе. В старом платье на сухоньком теле, С гребешком на седой голове Ковыляет с костыликом еле, Улыбаясь цветам и траве. А потом на скамье отдыхает, Птицам мякиш неловко крошит, Что-то шепчет, и робко кивает Всем, кто мимо по делу спешит. Отдыхает она, отдыхает, Мимо движется бодрый народ. И никто-то на свете не знает, Что там, в детском сознанье живет. Скоро, скоро убогая бабка Ляжет в землю к родным на покой... Все мы в очередь к месту на лавке Хлеб крошить ослабевшей рукой.
По соседству, убогая Настя
Долгий век доживает одна.
И не то чтоб, какого-то счастья,
Но участья не знает она.
Схоронила и сына, и мужа.
Зажилась и давно «не в себе».
Сохранила лишь добрую душу
И слепую покорность судьбе.
В старом платье на сухоньком теле,
С гребешком на седой голове
Ковыляет с костыликом еле,
Улыбаясь цветам и траве.
А потом на скамье отдыхает,
Птицам мякиш неловко крошит,
Что-то шепчет, и робко кивает
Всем, кто мимо по делу спешит.
Отдыхает она, отдыхает,
Мимо движется бодрый народ.
И никто-то на свете не знает,
Что там, в детском сознанье живет.
Скоро, скоро убогая бабка
Ляжет в землю к родным на покой...
Все мы в очередь к месту на лавке
Хлеб крошить ослабевшей рукой.
