30
Действительно, кому я пишу?
Я возвращаюсь от брата растерянный. Черт меня дернул дать почитать, что я написал о Енисее. Хотел, чтоб меня похвалили? Мало мне Маши?
Брат почитал. Я спросил: что не так? Ну вот, например, ты пишешь, сказал брат, что земная кора сформировалась. Это не так. Она продолжает формироваться. Не партия геофизическая, а отряд. Но это мелочь. Дальше. Вот пишешь: ток пускаем в землю, и он возвращается. Это не так. Ток не возвращается. И брат читает лекцию о законе Ома, о сопротивлении пород. Хорошо, робко говорю я, исправлю. Мне ведь не надо так подробно. Мне хотелось сказать, что я почувствовал, как там завершилось создание земли, мне хотелось сравнить ток с нашими чувствами, которые уходят и возвращаются… Ну хорошо, прерывает меня брат. Хорошо. Но земля еще продолжает формироваться, и ток не возвращается. Почувствовал одно, а на самом деле получилось другое. Понимаешь? Я понимаю, я киваю. А отшельник этот, Петр? – продолжает брат. Почему он ушел? Надо указать причину. А так – непонятно. И самое главное – ну не заходил я в воду и не ударял по ней ладонями! Ерунда какая-то.
Я оторопело смотрю на брата.
- Но это же не ты…
Он не понимает. Он долго молчит. И пытается исправиться в своей резкости:
- Я бы так предложил: он уходит от несчастной любви. Она бросила его, уехала, но где-то там родился ребенок, и она написала мне письмо, чтобы я передал его Петру. И мы с тобой несем ему это письмо. Тогда как-то все увязывается…
- Да, может быть, - бормочу я.
- Не напускай туману. Пиши, что знаешь, не пиши, чего не знаешь, и все будет хорошо.
Я иду по Невскому растерянный и злой. Не на брата – за что на него злиться? Он хотел как лучше. Я ненавижу себя за то, что не сумел объяснить.
Маша испугалась, увидев меня. Я пересказываю наш разговор с братом. Она говорит:
- Никто не может узнать себя. Свой голос, например.
- Что?
- Тебе надо было спросить Леню: узнает ли он свой голос, записанный на магнитофон? Он бы все понял. Он просто себя не узнал.
- Маша! - чуть не кричу я. - Это не он. Не он! Там все появилось новое. Как ты этого не понимаешь?
- Я понимаю.
- Никто не знает, как надо писать!
- Ты знаешь.
И я не знаю.
*
Мне приснился молчаливый собеседник. Он сидел передо мной вполоборота, держа тоненький длинный посох.
- Так что передать? – спросил он.
- Не знаю, - сказал я. – Пока не знаю.
*
Бывает так: успокоишься тем же, чем и расстроился. Разговор с братом меня успокоил. Я, как Гулливер, побывал еще в одной стране, где нет отражений. Там вода, витрины, зеркала не отражают, а меняют мир. И слова, добавлял я. Слова тоже меняют. Нельзя написать то, что есть. Можно написать только то, что появится.
И еще я понял, что нельзя торопиться. Если уж земля продолжает формироваться, то мне и подавно не стоит спешить, шутил я про себя.
Я и не спешил. Казалось, наступило одинаковое время. Но конечно, это только казалось. В физике существуют точки постоянной температуры воды – замерзания, например, или кипения, когда температура остается такой же, а внутренний процесс продолжается. Так было и со мной. Так прошло два года.
Как закладка времени, выпадает картинка из поездки в мою деревню: мы с Машей и родителями возвращаемся откуда-то по летней полевой дороге. Я иду рядом с матерью, впереди Маша с отцом. Я смотрю на них и думаю, что вижу это откуда-то из будущего. Мама говорит:
- Она тебя очень сильно любит.
- Почему ты так решила?
- Посмотри, как она разговаривает с твоим отцом.
Я улыбаюсь. Странное объяснение.
*
Целый день я брожу по осеннему городу, сижу на скамейках Летнего сада, набережных, скверов. В руках у меня журнал, в котором напечатаны мои рассказы. Я перечитываю свои слова и чувствую, что они боятся потерять со мной родство. Как воспоминания детства.
Что должно быть в жизни, чтобы рассказывать о ней? Только ее течение.
На Большой Морской я останавливаюсь у дома Набокова и смотрю на его окна. "Колыбель качается над бездной". Вот это слова.
*
После публикации появляется ощущение, что моя жизнь существует где-то и помимо меня. Я пытаюсь объяснить это Маше.
- Мы не знаем, как устроен мир, - говорит она. - Твои рассказы - часть тебя. Они где-то там, и ты это чувствуешь.
Но проходит время, и я чувствую, что ничего не чувствую. Жизнь словно покидает меня. Я понимаю, что это болезнь, потому что ничего не могу с собой поделать. Как когда-то на ринге - не хочется подниматься. Я собираю все свои хитрые силы, но они куда-то растекаются. Все валится из рук в прямом смысле, я натыкаюсь на все углы, не читаю, не говорю, не думаю. Отшельничество? Вот оно, во мне.
Маша пугается моего состояния, находит врача, который беседует со мной, выуживает односложные ответы.
- Нужен успех, - говорит он при мне Маше. - Не надо ничего бояться, время лечит. В нашем случае это главное.
Маша говорит, что успех как раз и был - рассказывает о публикации рассказов.
- Ну что вы. Это внешний, который как раз и опасен тем, что срывает в депрессию. Особенно в молодости. Успех заключается в преодолении пустоты. Надо связать прошлое и будущее. Не спешите. Время у вас есть. Чего-чего, а этого лекарства у нас навалом.
Хорошо, что я не лежу на столе, думаю я.
- Прости, - говорю я Маше по дороге домой. - Мне кажется, я притворяюсь. Наслаждаюсь пустотой. Он прав - ее надо пройти, как пустыню. Я буду принимать время по капле.
Моя терпеливая Маша.
*
Она влетела в комнату как птица, не дав мне оглянуться за столом, обняла и засмеялась:
- Я нашла тебя! У меня все это не укладывается в голове! Представляешь, меня попросили тебя найти. Кира Анатольевна, профессор нашей кафедры. Я даже обиделась, что она мне раньше ничего не сказала, а только сейчас! Я бы тоже что-нибудь о тебе написала.
- Маша, ты можешь объяснить? Или хочешь, чтобы я с ума сошел? Вместе с тобой.
- От этого совпадения действительно можно сойти с ума. Кира Анатольевна попросила найти автора рассказа «Перед зимой». Сказала - обратитесь в журнал, в котором он был напечатан, может, там знают адрес. Какой журнал! Я и так знаю, где ты.
- Но для чего?
- Вот! – Маша протянула мне книгу. – Посмотри оглавление. Это сборник статей о рассказе Бунина «Холодная осень» и о твоем «Перед зимой». Сборник издали на нашей кафедре. С тобой хотят встретиться авторы статей. Понимаешь? Что ты молчишь?
Я вспомнил ласточку из детства, слепившую гнездо под коньком нашей крыши на моих глазах за один день. Мир лепился слюной этой ласточки.
- Кто ты? – спросила, смеясь, Маша.
*
Я читал сборник. Сначала "Холодную осень" и статьи об этом рассказе. Как правильно и точно. Потом "Перед зимой" и статьи об этом рассказе. Как странно и удивительно. Неужели это я? Неужели обо мне? Это я допускаю существование иррационального начала в неразрывной связи с началом рациональным? Это я соединяю точную реалистическую деталь с мистикой? Это я наполняю метафоричностью целые абзацы? Это о моем рассказе были заполнены таблицы, подсчитывающие шипящие, звонкие и глухие, чтобы доказать, как передается ощущение дождя за стеной?
Я читал с вопросительной интонацией - если можно так сказать о чтении молча, про себя. И это "чтение про себя" вдруг оказалось в прямом смысле про себя. Но все равно я думал, что эти красивые слова не обо мне.
"Синтаксическая структура сопоставляемых предложений далеко не одинакова (при общем соответствии структурной схеме N1-Vf) (ср. бесспорную легкость восполнения предложений из ССЦ-2 словоформами, называющими субъект восприятия - персонаж: * Зима... казалась ему бесконечной; *... картинки эти вызывали у него жалость, - при почти полном отсутствии подобной возможности в предложениях из ССЦ-1: глаголы застывать, становиться (ломким, глухим), пятиться не обладают подобными валентностями, поэтому пришлось бы прибегать к неприемлемому: *Время застывало для него... (?!); *Окно в его восприятии пятилось от холода (?!), - что влекло бы за собой, как кажется, разрушительные последствия для стиля). Автор тяготеет к интенсивному построению фразы, основанному на сильных синтаксических и семантических связях, и подобный экстенсивный путь (ср. из текста: "...ветер порывами бросал похожие в своей твердости на зерна капли"), - вполне возможный в других стилевых системах, - по отношению к его стилистической манере выглядит неестественным."
Из какого мира, нового для меня, этот взгляд?
*
Никогда еще я не выступал перед людьми, не отвечал на вопросы из зала, и мое волнение вдруг превратилось в ту искренность, с которой я когда-то писал письмо отцу. Как будто письмо прилетело откуда-то, вернулось ко мне, и я дописывал его перед людьми, на виду у всех, чувствуя, что это все странно и неправильно, но ничего не мог с собой поделать – потребность сказать что-то самое главное прорвалась и оказалась сильнее меня.
Встреча закончилась, все выходили, с улыбкой оглядываясь на меня. Почему они улыбались? Не умею я отвечать на вопросы, подумал я. А что я умею? Возвращаться к своим чувствам.
И Кира Анатольевна улыбалась. Она сидела в первом ряду и смотрела на меня. Мне показалось, что мы с ней уже встречались раньше, что я знаю ее давным-давно. И вдруг я понял, что это сбылось мое вечное ожидание понимания, которое было сейчас в ее взгляде. Я даже подумал, что этим они похожи с Машей.
Подошла и Маша. Кира Анатольевна спросила ее:
- Вы уже познакомились?
Маша хитро посмотрела на меня:
- Мы знакомы уже два года.
- Как?
- Вот такое совпадение.
Кира Анатольевна помолчала, удивленно глядя то на меня, то на Машу.
- Это чудо, - сказала она. - Чудо совпадения. Чем больше таких совпадений в жизни, тем она значительнее. Но в нашем случае это не просто совпадение, а... доказательство. Я так рада, что поучаствовала в доказательстве вашего существования!
- Что? – даже переспросил я.
- Ведь вы сомневались, да?
- Еще как сомневался! – засмеялась Маша. – Да он просто уверен, что его нет.
Доказательство моего существования, думал я. Какие странные слова. Как будто о моем письме отцу.
Потом Кира Анатольевна повела нас с Машей к дому Набокова на Большой Морской.
- Вам надо читать одиноких писателей. Больших, отдельных и одиноких, - как-то уточняюще сказала она.
- Отшельников? - переспросил я.
- Можно и так сказать. Писатели отшельники, но не все, конечно. Все дело в возвращении.
- Но тогда это уже не отшельник.
- Да, но с этим пониманием! С этим взглядом со стороны. Да?
Мне нравилось ее слушать. Она не учила, а словно говорила сама с собой, немного сомневаясь. Я даже подумал, что ей хочется сомневаться, чтобы отдохнуть от преподавания.
- Что вы любите читать? - спросила она.
- Ищу какую-нибудь хорошую книгу и читаю.
- А как вы определяете, хорошая книга или нет?
- Не знаю, - растерялся я. – Просто нравится или нет.
- А я по первому и последнему предложению. Сразу видно. Хотя… Можно ведь и специально их написать какими-нибудь значительными. – Она задумалась. - Нет, все-таки нельзя. Нельзя обмануть. Да?
Я соглашался. С ней нельзя было не соглашаться. Но как быть мне самому? Я ведь тоже хотел начать и закончить книгу такими словами, от которых закипала бы кровь. Как не обмануть? Как не обмануться?
- И еще я хотела вам сказать… Вы пишете о писателе – пока еще ребенке, но потом он вырастет и станет вашим главным героем. Почему-то принято считать, что нельзя писать о писателе. Почему, не знаю. Так считают наши критики. Так вот. Никого не слушайте. Не бойтесь.
- Я не боюсь. Но всегда жду какого-то странного разрешения – своего внутреннего, еще какого-то… Я не знаю, как надо писать, и потому жду только этого разрешения.
- Считайте, что вы его получили! – засмеялась Кира Анатольевна. – Простите, что беру на себя такую смелость.
Я подумал, что когда-нибудь вспомню это разрешение.
Если б все так было просто. Но я не пишу о ребенке, не пишу о писателе. Не пишу о подробностях, даже о чувствах не пишу. Я пишу о пределе. О мире другого масштаба, другого измерения, другого состояния. О веении. Я не знал, как рассказать об этом Кире.
В доме Набокова была какая-то контора, но Киру Анатольевну здесь знали. Мы поднялись по парадной лестнице, походили по комнатам. В одной из них Кира Анатольевна сказала:
- Это детская. – Она помолчала и отчетливо произнесла: – «Колыбель качается над бездной».
Я вздрогнул.
На прощание Кира Анатольевна сказала:
- Не путайте страх с ожиданием. - Она улыбнулась. - Ну вот, опять совет. А я их сама не люблю. Боюсь, как лозунгов. Но ведь на них можно и не обращать внимания?
Мы тоже улыбнулись – как школьники, слушающие напутствие.
- Повезло тебе с Кирой, - сказал я Маше по дороге домой.
- А тебе?
- Чудо – это не везение. Но я боюсь наград.
Как отец, подумал я.
*
Я читал как исступленный. Казалось, мне открылось другое измерение. В этом новом мире, независимо от окружающей действительности, жили чувства и слова, их называющие. Как весенний пар над полем, как летнее облако над лесом, поднявшийся из действительности, рожденный ею, но уже живущий сам по себе, этот мир захватил меня. Я хотел к нему обращаться, думать в нем и чувствовать, говорить с ним и писать для него.
Что-то подобное я испытывал в детстве, когда ловил бабочку на лугу. Она перелетала, и я опять медленно приближался, рассматривая. Она трепетала и перелетала снова, и я, увлекаемый ею, забывал обо всем остальном, оказывался в мире бесконечного повторения легкого чувства, добавления к нему чего-то нового и радующего. Я уже не ловил, забыл об этом, и только боялся потерять ее из виду, боялся, что исчезнет мое чувство. Исчезнет новый мир, вдруг пронизавший прозрачный воздух.
Что-то подобное я испытывал в снах, когда летал, удивляясь, что не умею летать наяву. Вот же я лечу, успевал я подумать во сне, вот же я невесом и знаю, как чувствовать дальше, чтобы раствориться в этом новом пространстве, становясь его частью.
Что-то подобное испытывал мой отец, стоящий у своего дома, глядя в предрассветное небо.
*
Оказалось, быть знаменитым действительно некрасиво. Никто не поверит, что я это понял в двадцать три года. А может, понял сейчас, а тогда только почувствовал? А почувствовал я тогда неприятное несоответствие между собой и вниманием окружающих. К тому же сказывалось мое происхождение - деревенскую застенчивость еще никому не удавалось изжить. Во всяком случае, мне не нравилось, что я на виду, как манекен в витрине. Хотелось отступить обратно, спрятаться.
Когда на филфаке, куда я заходил за Машей, ко мне подходили какие-то люди с журналом для подписи, для автографа, я воспринимал это как какую-то ошибку. Нет-нет, все верно - журнал мой, я тот самый. Но в этом "тот самый" и таилось какое-то странное несовпадение, таилась какая-то ошибка.
Когда декан моего факультета пригласил меня в кабинет для знакомства, я даже растерялся - разве для этого вызывают?
- Оказывается, вы у нас знаменитость, - сказал он, вставая из-за стола и протягивая руку. - Приятно, очень приятно. Вы уж только не покидайте нас. Не думаете переводиться? Нет? Ну и правильно. Ведь Чехов тоже...
- Ну какая я знаменитость, - замялся я, перебивая.
- Вот и в университетской газете, и в городской пишут о вас. Читаем, гордимся. Продолжайте в том же духе.
Как ни странно, я шел домой и думал о том, что значат для меня эти слова - в том же духе. Я повторял и повторял их, и они выветрились, как пустые стручки акации, как шелуха.
Когда я пожаловался Маше на мое неуютное ощущение ото всего этого, то сразу вдруг испугался, что это самое обычное кокетство. Сейчас Маша станет меня уговаривать, а я буду отнекиваться. Она на самом деле сказала:
- Но это же нормально...
И меня вдруг прорвало.
- Что нормально? - чуть не вскричал я. - Я тебе рассказывал, как отец ушел из деревни среди ста тринадцати? Где сто одиннадцать? Где? Они бы тоже хотели говорить...
Я махнул рукой и отвернулся. Слезы?
Бедная Маша.
Она стояла у меня за спиной и обняла меня за плечи. И я, не оборачиваясь, потянулся назад всем телом, прижался к ней и вдруг ясно вспомнил, как в детстве любил стоять, прислонившись к стволу березы возле дома. Как под защитой.