Читаем старую статью (1971 года) из журнала "Советский экран":
"Оценивая фильм «Двенадцать стульев», надо в первую очередь отдать должное прямо-таки титаническому труду его создателей их любовному, бережному, тактичному отношению к литературному оригиналу. Дело но только в сохранении сюжета и характеристик героев, но и в истинной творческой заботе о том, чтобы писательское слово полновесно прозвучало с экрана — притом не только в репликах действующих лиц, но и само слово авторов-повествователей. И за это мы по-настоящему должны быть признательны и благодарны создателям картины.
Авторы сценария В. Бахнов и Л. Гайдай с завидным мастерством перенесли на экран основную сюжетную канву романа, сделав это столь тонко, что почти не чувствуешь «швов», словно бы экранизировано все содержание книги... Словом, ни один стул не оказался потерянным! Правда, говорят, что все-таки стульев было не двенадцать, а тринадцать... Но это о легенде, а не в романе...
Действие мчится динамично, господствует настоящий комедийный темп, радуют, как всегда, режиссерские находки Л. Гайдая. И выбор исполнителей — он тоже во многом оказался удачным.
Право же, биографы С. Филиппова будут писать, что «Двенадцать стульев» — это звездный час актера. Все представления о своем «потолке» (пусть и весьма высоком) актер сам блистательно опроверг исполнением роли Кисы Воробьянинова. У каждого из нас после прочтения романа складывался свой образ «концессионера», но сейчас уже трудно отделаться от ощущения, что может быть «иной» Воробьянинов, иной, чем у Филиппова... А это едва ли не высшая оценка мастерства актера. (…)
Хорош и М. Пуговкин в роли Федора, Благополучненький, румяненький, он прокатывается… эдаким законченным колобком стяжательства, неумолимо вызывая смех зрителей.
И, конечно же, но забыть наивно прелестную в твоей классически завершенной глупости и в то же время чем-то трогательной влюбленности — мадам Грицацуеву (Н. Крачковская).
Конечно, к исполнителю роли Остапа Бендера зритель предъявляет наибольшие претензии. В одной рецензии было метко замечено, что исполнение А. Гомиашвили ближе к эстраде, нежели к кино или театру, и что актер слабее всего в тех эпизодах, где его горой остается наедине с собой...
И всё же следует признать, что Л. Гайдай действительно открыл для кино новое дарование, а молодого актера — поздравить с дебютом в труднейшей главной роли на Большом экране в прямом и переносном смысле слова. Его Остап — живой, достоверный, сыгранный увлеченно, Он обаятелен, неустанно овладевает вниманием зрителя — словом, обладает весьма значительными достоинствами... Правда, это всё же скорее Остап из первоначального замысла романа, когда он был только подручным у Воробьянинова, и, к сожалению, пока «не дотягивает» до того Остапа Бендера, которого авторы срочно воскресили для «Золотого теленка»»...
Итак, успех у зрителей есть, в зале смеются, актерские удачи несомненны... Словом, все хорошо, и всё же чего-то не хватает.
Но хватает смелости. Дерзания. Свежести подлинного открытия.
...Вот на экране внезапная врезка: «До конца фильма осталось 17 минут 20 секунд». Мы смеемся. Действие разорвалось, внезапно перекинут мостик к нам, зрителям 71-го года,— весело, непринужденно, комедийно.
Еще кадр-финал. Летний день, по улице Горького к кинотеатру «Россия»» спешат зрители, а среди них — Эллочка «Людоедка», инженер Щукин, одноглазый шахматист... A вот и плакат у входа, и на нем — гигантский, ослепительный Остап Бендер. Перед плакатом замирает в восторге спешащая в кино мадам Грицацуева... Снова— превосходно, свежо, остроумно, а соль в том, что от романа вновь возник мостик в современность...
Но дело не в том, что это лучшие кадры (есть и более удачные), в в том, что тут прорвалась в фильм интонация, которая могло бы стать определяющей. Но не стала.
Авторы фильма бережно воспроизводят эпоху 20-х годов, быт. Похоже, что фильм и получился не просто комедийный, а даже комедийно-исторический. Но роман-то был заостренно-современный. Радость повторения на экране знакомого произведения достигнута. Радость удивления перед новым в киноискусстве, увы, отсутствует.
Юмор Ильфа и Петрова литературе. В нем игра словом, блеск ассоциаций, изящное остроумие, легкость и классическая завершенность фразы. Но одновременно читатель веселился и оттого, что острота содержала известный ему намок, авторы обращались к вещам, читателю близким, известным. Конечно, смешно называть жалкого и тупого Кису Воробьянинова «гигантом мысли», «отцом русской демократии». Смешно вдвойне оттого, что читатель узнавал тут приевшуюся терминологию буржуазно-либеральной публицистики.
Если задаться целью совершить вместе со зрителем, так сказать, киноэкскурсию по знаменитому роману, то тогда цель достигнута. А если вступать в творческое соревнование, создавать кинопроизведение, которое стало бы для зрителей таким же праздником, каким было появление романа для читателей,— тогда требовалось большее.
Признаться, этого большего мы и ждали от Л. Гайдая, ибо к этому были все основания. В свое время Евгений Вахтангов с учениками взяли старую сказку Гоцци «Принцесса Турандот» и помножили её но современность. Результат известен. Вот этого умножения но современность и недостает, на наш взгляд, новой комедии.
А возможности, что называется, сами шли о руки. Скажем, эпизод с Эллочкой «Людоедкой»»... Не найдя киноэквивалента юмору Ильфа и Петрова, авторы решили «просто» ввести закадровый голос, который принялся обильно цитировать роман. Скажем прямо: решение, что называется, «от отчаяния». Один неверный шаг влечет за собой и другие. Появляется Остап. Смешного диалога с Эллочкой не получается. Что делать? Танцевать! И вот движется пара в «жгучем танго» а ты вспоминаешь, что нечто похожее (и тоже не очень удачное) уже было и «Бриллиантовой руке», а главное, все это очень уж не обязательно; а ещё главнее: Эллочка-то — фигура не только из прошлого, но и из настоящего, а вот яркого комедийного осмысления не получилось...
Эллочка «Людоедка», история халтурщика Ляписа-Трубецкого, некоторые другие типы и ситуации романа давали возможность для острых и смелых выходов фильма о современность... Жаль, что но не состоялось.
И если уж быть откровенными до конца (Гайдай нам дорог, но истина дороже...), то внушает некоторую тревогу недостаток режиссерской выдумки. Словно бы внезапно слегка иссяк источник блистательных импровизаций, который так радовали в прежних картинах Л. Гайдая. А вот заимствований, повторов прибавилось.
Хороша было, скажем, у Э. Рязанова включенная в предысторию комедии «Зигзаг удачи» мультипликация. Вот и в «Двенадцати стульях» не раз будет мультипликация, но, увы, не первого класса...
Чем-то вторичным веет и от некоторых погонь в новом фильме, скажем, когда в Васюках по желобу скатываются в воду преследователи, и т.п.
Порой и вкус изменяет — то скелет в общежитии надоедливо повторяется, то персонажи примитивно стукаются головой о потолок... Вообще-то говоря, «руке мастера» нашлось бы, по чему пройтись в этом фильме...
Теперь же вернемся к легенде о тринадцатом стуле. Она гласит, что их было 13, хотя концессионеры прекратили свои поиски на дюжине. Последний, тринадцатый, нашли сами писатели. В нем, гласит легенда, был зашит листок бумаги, в котором, в частности, говорилось: «Надо стремиться в искусстве быть первым — не в смысле наград, ранга, чинов и т.п., а быть первооткрывателем, идти дорогами нехожеными, открывать людям новое, невиданное...» А дальше шли советы, кок стать этими первооткрывателями...
Вот этого тринадцатого стула авторы новой кинокомедии не нашли. Но спасибо им и за двенадцать...» (Михаил Кузнецов. Тринадцатый стул мастера Гамбса // Советский экран. 1971. № 22).