В Толгский монастырь со всей России идут матери погибших на поле битвы солдат: там чудотворная явленная икона с ликом Богоматери, скорбящей с ними вместе обо всех, сложивших головы за землю Русскую, за веру православную.
Дева Мария в картинах европейских художников обычно предстает юной и прекрасной, иногда беззаботной и радостной. Мне довелось увидеть радостный Лик Божией Матери только в Вифлееме, в иконе большого формата за толстым стеклом. Мне долго не удавалось сделать фотографию: стекло мешало своими бликами. После долгой молитвы снимок получился не хуже, чем профессиональные фотографии иконы, которые продавались в храме. На всех иконах, которые я знаю, Лик Богоматери светел, но печален. Точнее определить выражение не берусь.
На Толгской молящемуся предстает скорбный Лик постаревшей от слез Матери, оплакивающей Распятого Сына. Знаю, что скорбь числилась среди грехов человеческих, а Богоматерь безгрешна. Но у меня нет иного, более точного слова. Может быть, правильнее сказать: Она в молитве Своей, обращенной к Сыну, сопечалуется всем матерям земли, сердцем Своим сочувствуя им.
Христе Боже, надеющийся на Тебя не погибнет! – эти слова, согласно преданию, написал Авгарь на Нерукотворном образе Христовом.
Эти слова повторяли тысячи и тысячи наших предков в темные времена, взирая на образ Спасителя. И в те годы, когда оплакивали сыновей земли Русской, павших на поле Куликовом на первой, но далеко не последней битве, приблизившей освобождение русского народа от татаро-монгольского ига.
Период между двумя великими расцветами русской иконы – домонгольской эпохой и золотым веком Рублева и Дионисия – может показаться временем упадка русского иконописания.
Возможно, это и справедливо, если рассматривать икону только как произведение искусства и судить исключительно о ее художественных достоинствах. Однако речь идет о благодатном образе, а он именно в эти глухие годы связан с состоянием духа русского человека так тесно, как, может быть, никогда доселе. В иконе, в ее художественно-образном строе теперь не столько отражаются византийские переливы стиля, особая изысканная маэстрия, сколько состояние духа народа, переживающего кровавую драму, ожидающего и жаждущего утешения. Святой образ несет православным русским людям свет надежды, укрепляет силы для сопротивления врагу. Икона открыто печалуется и радуется с Русью как святая сила, несущая благодать.
…В глуши русского леса, на реке Толге ростовскому епископу Трифону (Прохору) чудесным образом явлен в 1314 году самый, может быть, печальный из образов Богородицы. С небольшой темной доски смотрит на молящегося постаревшая Матерь Божия. Боль и горе в Ее глазах, словно приняла Она на свои плечи все муки Руси – Дома Своего.
Этот образ, кажется, впитал все страдания истерзанной вражеским нашествием земли, все слезы матерей, жен, детей и стариков. Он явился Руси в те дни, когда свежа была память о кровавом нашествии, когда разоренная, раздробленная наша земля лежала под ордынским игом, казавшимся вечным и бесконечным. Когда русские князья, поощряемые к вражде татарскими правителями, словно вороны, старались урвать друг у друга кусок пожирнее.
От этой – скромной и скорбной небольшой иконы - и пошел новый иконографический извод русских икон.
Толгский образ явил миру множество чудес.
А между тем его именуют «вторым». До наших дней дошла икона куда более нарядная и торжественная. Этот тронный образ Царицы Небесной называют Толгская первая икона Богоматери, потому что датируется она концом XIII века, а всем строем своим, а главное – спокойно-торжественным звучанием тяготеет к домонгольскому иконописанию[1]. Но все-таки Толгской она именуется по явленной иконе, поскольку найдена была в Толгском Ярославском монастыре.
Согласно «Сказанию о явлении чудотворной и мироточивой иконы Пресвятыя Богородицы, именуемой Толгской», епископ ростовский Трифон в 1314 году возвращался по Волге из Кирилло-Белозерского монастыря в Ярославль, да припозднился и остановился на ночлег вместе со священниками и клириками в шести верстах от города. На противоположном берегу был большой лес.
В полночь епископ проснулся и увидел столп света на противоположном берегу реки. И мост, ведущий через реку.
Взяв свой архиерейский посох, епископ перешел по чудному мосту через реку и, приблизившись к свету, увидел стоящий в воздухе образ Пресвятой Богородицы с Младенцем на руках. Принес епископ теплую светлую молитву перед образом Божией Матери, тем же путем вернулся в свою палатку и уснул до утра. Путники его спали и ничего не услышали.
Утром слуги хватились архиерейского посоха, нигде не смогли найти его и сказали о том Святителю.
И тогда епископ Тихон вспомнил, что забыл посох ночью на том берегу. От нахлынувших слез он ничего не мог сказать и только указывал рукою на другой берег Волги. А затем, успокоившись, рассказал о том, что с ним было ночью.
Слуги, переплыв реку на лодке, отыскали посох и обрели икону, стоящую на земле между деревьями. Поклонившись иконе и взяв жезл святительский, они возвратились к епископу и тот, переплыв Волгу и войдя в лес, узнал в иконе виденный им ночью образ. Возрадовались все и усердно молились Богородице, а епископ собственными руками начал рубить лес, очищая место для построения церкви. В сем усердно помогали ему те, кто с ним был, и к полудню малую церковь поставили.
Меж тем прибыло и из Ярославля, где узнали о чуде, множество народа, все радовались и помогали строящим.
Епископ тут же освятил церковь во имя Введения Пресвятой Богородицы в храм и внес в нее икону, а 8 августа установил праздновать чудесное явление образа. Потом повелел при церкви быть монастырю и в тот же день назначил в него игумена.
С той поры основалась обитель, именуемая Толгскою от названия реки Толги, в этом месте впадающей в Волгу. От Толгской иконы со дня ее появления совершаются многие чудеса. Скольких матерей утешила Матерь Божия по молитве перед святым образом! Сколько больных по вере их исцелила! Особо же вспоминают случай проявления строгости Богоматери – строгости справедливой, а потому памятной людям.
Таково чудо, описанное в очерке под названием «Оскудение брашна в Толгской обители за скупость». В 1636 году вследствие засухи был голод, и множество убогих и нищих, вдов и сирот стекалось к Толгской обители в поисках пропитания. Игумен обители, опасаясь оскудения монастырских закромов, велел запереть ворота и ничего не давать пришлым.
За забвение истины христианской, согласно которой дающая рука не оскудевает, постиг братию Божий гнев: напал на монахов ненасытный голод, и увеличение кушанья вдвое не могло помочь. Изнемогали они от голода, роптали на игумена, досаждали ему. И тогда осознал игумен согрешение свое, раскаялся и, припадая к чудотворному образу, просил прощения у Матери Божией. Он велел отворить ворота обители и питать нищих и странников, и сам служил им. И тогда братия освободилась от ненасытности своей и хлеба хватило на всех.
______________________________________________
Каждый чудотворный образ прославлен бывает своими чудесами. Один – целительной силой. Другой – воинским вдохновением, которое он дарует.
Толгская чудотворная изначально пробуждала в людях способность сочувствовать чужому горю, милосердие к страдающему.
Красива Толгская тронная, однако не она прославлена как чудотворная, и не от нее пошел иконографический тип так и называемых Толгских икон Богоматери Умиление, хранящих память о той великой печали.
Кровавая черта отделяет домонгольский период истории Руси от последующих времен. Это, конечно, не значит, что предшествующие десятилетия были идиллическими и легкими. Позади осталось славное время правления Ярослава Мудрого – эпохи недолгой, но блистательной. Потом пошли кровавые междоусобицы, когда брат шел на брата, а на поле чаще слышен был вороний грай над неубранными телами, нежели крики ратаев. О них свидетельствует Слово о полку Игореве и горестные строки русских летописей. И в середине XIII века Русь переживает величайшее в своей истории бедствие.
Можно не верить летописям, можно по-разному интерпретировать мотивацию тех или иных деяний, но оспорить факты статистического характера трудно. Так же как косвенные свидетельства, которые труднее всего подтасовать.
Что можно противопоставить хотя бы такому многозначительному факту: в Новгороде после ордынского нашествия за шестьдесят лет не построено ни одного каменного храма. А ведь этот город разорения не пережил, только платил дань завоевателям.
О масштабах бедствия говорит и то, что от домонгольской эпохи до нас дошли считаные рукописи и иконы, а ведь русичи относились к ним как к святыне, спасаемой в первую очередь. Да и завоеватели отличались веротерпимостью, не были иконоборцами, обдирая драгоценные оклады, как правило, не покушались на сами иконы. Но священные для русичей образа горели в огне пожарищ, и некому было выносить их из опустевших городов и селений.
О тяжести монголо-татарского гнета можно судить и по тому, сколь различными были пути развития культуры Северо-Западной Руси, оставшейся более или менее в стороне от «симбиоза» с Ордой, и срединных - Северо-Восточных русских княжеств, жители которых находились в непосредственной близости от нее.
Только один факт: расцвет каменного зодчества в Новгороде приходится на XIV век: храм Николы на Липне датируется уже 1292 годом, классические церкви Федора Стратилата на Ручью – 1360 – 1361, Спаса на Ильине улице – 1374 годом. На Москве все начинается только после Куликовской битвы, даровавшей Руси надежду на освобождение: Успенский собор на Городке в Звенигороде – 1399 год, Троицкий собор в Троице-Сергиевой лавре только начинают строить в 1422 году, Спасский собор Андроникова монастыря датируется 1425 – 1427 годами, церковь в часть Сошествия Святого Духа в лавре псковские мастера возводят в 1476. Это все памятники, которые называют раннемосковскими. В дальнейшем, почитая себя правопреемницей Владимиро-Суздальской Руси, Москва будет возводить храмы по образу и подобию белокаменной архитектуры Владимира.
Чем тяжелее была борьба, тем трепетнее отношение к традициям. Охранительные тенденции как ориентация на домонгольские традиции проявились в иконописании и архитектуре срединных русских земель несравнимо сильнее, нежели в Северо-Западной Руси – в Новгороде и Пскове. Охранительные, или, как их называют искусствоведы, архаизирующие особенности культуры Северо-Восточной Руси становятся залогом ее неразрывной связи с корнями, символом веры в освобождение и объективно –необходимым условием выживания этноса.
В условиях борьбы с завоевателями вера, язык и культура становятся главными факторами единения.
Трудно переоценить роль веры и Церкви в эту эпоху. В столетия борьбы с игом, – а пламя сопротивления, то скрытое, то вырывающееся наружу, не угасало ни на один год, - усиливается роль духовной власти. И тому есть множество доказательств. Но даже если бы не было документов, удостоверяющих огромную роль духовных наставников, достаточно было бы вспомнить одно имя преподобного Сергия Радонежского, чтобы осознать заслуги Церкви в сохранении и спасении Руси.
Именно в «ордынское» столетие - с середины XIII по середину XIV века – явственно обозначается различие и в иконописании северных и срединных русских земель.
В среднерусской иконе ордынского периода ориентация на домонгольские – русские и византийские образцы остается преобладающей.
После полного разорения Киева ордами Батыя митрополия была перенесена во Владимир, куда переехал киевский митрополит Максим, грек, поставленный Византией. Произошло это в 1299 году, когда столица Владимиро-Суздальского княжества, разграбленная и сожженная ордынцами, была жителями восстановлена.
В Успенском соборе – сначала Владимирском, а потом Московском, возведенном в Кремле, сияла тихим светом Владимирская икона Богоматери – палладиум Русской земли.
Писаные в эти годы образы Богоматери Умиление на русских иконах переполнены печалью.
Огромными глазами, кажется, готовыми пролиться потоком слез, смотрит на предстоящего Богородица с Подкубенской иконы Богоматери Умиление (первая треть XIV в., Вологодский музей).
Исполнен немой горести образ Богоматери Умиление из Калязинского краеведческого музея (вторая половина XIII века). Икона эта известна под именем Страстная, поскольку в верхних ее углах изображены два ангела, прикровенными руками протягивающие Матери и Младенцу орудия страстей Христовых. В руках левого ангела – голгофский восьмиконечный крест и копие, у правого – губка на трости и орудия бичевания. Эта икона призывала к терпению, напоминая молящемуся о том, что Сам Спаситель и Его Пречистая Матерь прошли по дороге страданий.
Прославлены чудесами, свершенными по молитве перед ними осажденных и сражающихся за веру, Спас Нерукотворный, Владимирская, Смоленская иконы Богоматери. И вновь явленные чудотворные иконы, повторяемые в списках и сохраняющих дух образца.
Долгие десятилетия стояла Толгская чудотворная икона в зале Ярославского художественного музея. А теперь снова в храме, и снова соболезнует горю матерей, приносящих к ней слезы своего сердца, слышит их молитвы о сыновьях и молит Сына Своего о их спасении.
Н.А. Яковлева. Проф., д-р иск.
____________________________________________
[1] Именуется эта большого формата икона Толгской по ее происхождению из Воздвиженской церкви Толгского монастыря в Ярославле. В искусствоведении до сей поры идет дискуссия по поводу того, до или после чудотворного образа создан этот – тронный. Иконография первого образа близка византийским и итальянским иконам XII - XIII веков. Толгская Первая представляет собою редкий извод, в котором тронное изображение Богоматери соединено с иконографией Умиления: Богомладенец не сидит на руке, а словно бы ступает по мафорию, пышными складками лежащему на коленях Богоматери, в то же время прижимаясь щечкой к Ее щеке. Были даже предположения, что икона эта имеет итальянское происхождение или же привезена из Грузии. Впрочем, и там тронных икон Богоматери множество, но тип Умиление среди них достаточно редок. Чаще они все же тяготеют к иконографическому типу Одигитрии[1].
Э.С. Смирнова, известный специалист, исследователь иконописного наследия русского средневековья, предполагает, что Толгская первая икона «является репликой некогда весьма чтимого, но утраченного византийского образа XII века».