<...>
На пятый день мы переехали в Калугу, в загородный губернаторский дом. При переезде я ехал в коляске с Гоголем и моим зятем (зять — Смирнов Николай Михайлович — калужский губернатор). Здесь в первый раз Гоголь произвёл на меня неприятное впечатление и даже, могу сказать, рассердил меня. Заговорили об охоте. Надобно знать, что зять мой имеет отличную охоту, и его борзые и в особенности гончие известны всем знаменитым русским охотникам, и собирал он её, а теперь поддерживает с знанием дела и с любовью. Гоголь вмешивался беспрестанно в разговор, спорил с моим зятем, не понимая дела, и вообще высказал много самонадеянности и мало желания узнать от старинного охотника то, что ему подробнее и лучше было известно, чем Гоголю. После заговорили о сельском хозяйстве. У зятя моего около пяти тысяч душ в шести губерниях, и он всегда сам управлял своими имениями, следовательно, во всяком случае, должен был, хотя на опыте только узнать более, чем Гоголь, который, сколько мне известно, никогда не занимался хозяйством, и если знал что, то от других помещиков; но он и тут не преминул поспорить; говорил свысока, каким-то диктаторским тоном, одни общие места, не выслушивал опровержений, и вообще показался мне самолюбивым, самонадеянным, гордым и даже неумным человеком. Я не боюсь нисколько сказать здесь откровенно моё мнение, но и тогда, и после, также как и в этот раз, я замечал в Гоголе странную претензию знать всё лучше других. Он иногда, правда, расспрашивал специалистов, но расспрашивал их таким образом, что клонил все подробности и объяснения в ту сторону, куда ему хотелось, чтобы набрать ещё более подтверждений той мысли, или тому понятию, которые он себе составил уже заранее о предметах. Если вы рассказывали ему что-нибудь для него новое, бросающее новый свет на отдельного человека, или даже на целое сословие, он никогда не старался вникнуть внимательно в ваш рассказ, заметить, насколько он был справедлив, и усвоить его себе или взять из него что-нибудь, как бы следовало писателю с таким громадным талантом, задумавшему описать всю Россию в одной поэме, — нет. Он просто переставал вас слушать, делался рассеянным, и ясно показывал вам, что рассказ не занимает его. Учиться у других он не любил, и вот каким образом объясняются те промахи, которые были замечены всеми в его сочинениях! Он не знал нашего гражданского устройства, нашего судопроизводства, наших чиновнических отношений, даже нашего купеческого быта; одним словом, вещи самые простые, известные самому последнему гимназисту, были для него новостью.
Заглядывая в душу русского человека, подмечая все малейшие оттенки его душевных слабостей, вырывая все это с необыкновенным искусством в своих произведениях, он не обращал внимания на внешнее устройство России, на все малые пружины, которыми двигается машина, и вот почему он серьезно думал, что у нас существуют ещё капитан-исправники, что и теперь еще возможно без свидетельств совершать купчие крепости в гражданских палатах, что никто не спросит подорожной у проезжего чиновника и отпустит ему курьерских лошадей, не узнав его фамилии, что, наконец, в доме у губернатора, во время бала, может сидеть пьяный помещик и хватать за ноги танцующих гостей. И много, очень много подобных несообразностей можно отыскать в сочинениях Гоголя. Иной раз подумаешь, что он описывает какое-то далёкое прошедшее, известное вам по преданиям; а между тем разговор о 12-м годе, генерал-губернатор, и другие места, показывают, что он желал рисовать Россию в её настоящем виде. Разумеется, всё это нисколько не может вредить произведениям Гоголя, и не отнимает у них нравственного их достоинства. Характеры его героев всё те же; задуманы глубоко, подмечены верно, и выражены с необыкновенным талантом, но подтверждают вполне моё мнение, и доказывают только, что Гоголь не желал научиться чему-нибудь от других и не любил никаких противоречий. Так поступал он в тех случаях, когда дело касалось важных, самых важных вопросов в науке, в искусстве, или даже каком-нибудь новом изобретении ума человеческого. Сколько раз приходилось мне удивляться громадности его способностей, и вместе с тем сожалеть, что в нём таится так много гордости.
<...>
Разумеется жаль, что Гоголь, и для своего предмета, для своих сочинений, пренебрегал этими безделицами, и не дал себе труда узнать, что русское общество далеко ушло вперёд, как в нравственном отношении, так и в политическом и гражданском устройстве, с тех пор как он перестал вглядываться в него, а занялся, как сам он говорит в своей Авторской Исповеди, исключительно душою русского человека. Разумеется, тем, которые понимают искусство, эти маленькие промахи не мешают наслаждаться его произведениями, но за то люди, которые ничего не смыслят в искусстве, критики, которым Гоголь был всегда, как бельмо на глазу, которые никогда не любили его за то, что он сделал себе славное имя в русской литературе, без всякой помощи с их стороны, не прибегая к их покровительству, — эти люди схватились с радостью за эти промахи и выказывая все эти маленькие несообразности перед читателями, повторяли, а некоторые повторяют и до сих пор ещё, кстати и некстати:
С кого они портреты пишут?
Где разговоры эти слышат?
Гоголь сам дал им орудие против себя; а между тем исправить эти мелочи было так легко; ему стоило бы для этого расспросить первого губернского чиновника и наконец любого господина из провинции!
Арнольди Л.И. «Моё знакомство с Гоголем»