Продолжение воспоминаний Аполлинария Петровича Бутенева (1810)
Я возвратился из Москвы (1809 г.) в последних числах декабря и успел быть на большом придворном маскараде. В этот день во дворец приглашались или допускались не только военные и гражданские чиновники всех классов, но и купцы, мещане, лавочники, ремесленники всякого рода, даже простые бородатые крестьяне и крепостные люди прилично одетые.
Все это теснилось и толкалось вместе с первыми чинами двора, представителями дипломатии и высшего общества. Разодетые дамы, в бриллиантах и жемчугах, военные и штатские звездоносцы и вперемежку с ними фраки, сюртуки и кафтаны.
Государь (Александр I) и царское семейство, с многочисленной свитой, прохаживаясь из одной залы в другую, в так называемом "польском", иной раз с трудом могли пройти сквозь толпу, которая напирала со всех сторон, желая насмотреться вблизи на могущественного монарха и ближних к нему людей, во всем их великолепии.
Августейшие лица милостиво и приветливо относились к народу, который стекался на царское гостеприимство. В залах Зимнего Дворца расставлено было множество буфетов с золотой и серебряной посудой с прохладительными напитками всякого рода, отличными винами, пивом, медом, квасом, с обилием кушаний всякого рода, от самых изысканных до простонародных. Все это, разумеется, осаждалось потребителями. Толпа вокруг буфетов сменялась толпой, по мере того, как они опоражнивались и снова наполнялись.
На таких ежегодных праздниках иной раз наезжало в Зимний дворец от 25 до 30 тысяч человек. Иностранцы не могли надивиться порядку и приличию толпы и доверчивости Государя к своим подданным, которые с любовью, преданностью и чувством самодовольства теснились вкруг него в течение 5 или 6 часов.
Тут не соблюдалось ни малейшего этикета, и в то же время никто не злоупотреблял близостью к царской особе. Мне кажется, что никогда ничего подобного не бывало при других дворах и в странах более свободных и образованных, тогда как в России, при неограниченном правлении, такие отношения казались просты и естественны.
Впрочем, маски не допускались, а только домино; купцы же, мещане и простой народ бывали в обыкновенном своем одеянии. Эти праздники в новый год вышли из обычая в царствование Николая Павловича.
По ходатайству графа Салтыкова (Александр Николаевич), в начале этого года, я был перемещен в министерскую канцелярию, которая тогда состояла всего из 15 или 16 человек, считая тут же четырех начальников отделений или главных редакторов. Работы было довольно; представлялась возможность познакомиться с делами и приобрести в них навык.
Позднее, в управление графа Нессельроде, канцелярия эта была преобразована в одно время с общим преобразованием этого ведомства: бывшая Коллегия иностранных дел упразднена, и учрежден Азиатский департамент.
Произведенные улучшения облегчили непосредственные занятия министра и содействовали более правильному течению дел вообще, но в ущерб для молодых людей, которые готовятся к дипломатической службе, и которые теперь заняты почти исключительно перепиской и ведением журналов входящим и исходящим бумагам, тогда как прежде им поручалось делать извлечения из депеш и политических записок, а иногда, по способностям и сочинять бумаги, поправляемые потом начальниками отделений.
Нам приходилось быть в канцелярии все утро, иногда даже являться по вечерам, а когда дел накапливалось много, то и по воскресеньям и праздникам. Отделение, куда я поступил, заведовало перепиской с дворами южной Европы, в особенности с Востоком и Италией. Судьба как будто нарочно знакомила меня предварительно с теми странами, где мне пришлось потом долго служить.
Начальник отделения Шулепов принял меня благосклонно и ободрительно, и в дальнейшем обращался со мной все лучше и лучше. Товарищами себе я застал двоих молодых людей, которые долгое время были потом моими сотрудниками по службе в Константинополе: Павла (Ивановича) Пизани и Бютцева (Николай Николаевич).
Так как я находился под покровительством графа А. Н. Салтыкова, то канцлер граф Румянцев (Николай Петрович) сначала принял меня довольно сухо, но потом обходился со мною ласковее и напоследок даже призывал меня работать с собой, в особенности по делам, где требовалось знание английского языка: сам он не знал по-английски, как равно и мои товарищи; а я мог читать и переводить английские бумаги (выучиться говорить по-английски, хотя бы кое-как, мне не удалось).
Вообще же граф Румянцев к подчиненным был взыскателен, и служить под его начальством было нелегко. Ко мне, благодаря вышесказанному, сохранил он благосклонность даже и по удалении своем от дел, и я постоянно пользовался ею до самой его кончины, в 1826 году (через несколько недель по кончине императора Александра).
В дипломатическую канцелярию стекались важнейшие политические дела, и служба в ней была для меня наилучшей школой: я мог следить за общим ходом наших внешних сношений, которые все сосредоточивались в руках государственного канцлера. Я трудился с удвоенным усердием, и вскоре мне досталась честь самому составлять депеши и ноты (конечно менее важные), а не переписывать только чужую работу. Почти все мои товарищи имели почерк лучше моего.
Лето 1810 года памятно мне горестным событием в семействе фельдмаршала Салтыкова: скончалась после долгой болезни супруга старшего из его сыновей, графа Дмитрия Николаевича, графиня Анна, оставив 15-летнюю дочь Марию и четырех малолетних сыновей, Ивана, Владимира, Петра и Алексея. В неутешной скорби своей, 40-летний вдовец обратился к моему посильному содействию касательно воспитания сирот, которым так отлично руководила их мать, бывшая образцом сердечной доброты и отменных душевных качеств.
Дочь выросла достойной такой матери. Она вышла за князя Долгорукова и в молодых летах скончалась в Пизе; братья ее жили также недолго (из многочисленной семьи остался теперь в живых один князь Петр Дмитриевич). Я и прежде привык сидеть дома, а с кончиной графини Анны сделался еще боле домоседом.
Сиротство окружало меня, и мне хотелось посвящать этим детям наибольшую часть досуга от служебных занятий. 1810 год прошел для России без особенно важных внешних событий, за исключением разве блестящих, но непрочных успехов молодого героя графа Каменского (Николай Михайлович) в Турции.
В европейских делах наше влияние подавлялось преобладающей силой Наполеона. Все эти государи-выскочки, посаженные им на престолы, его братья: Иосиф в Испании, Людовик в Голландии, Иероним в Вестфалии, его зять Мюрат в Неаполе, сестра Элиза в Тоскане, были официально признаны Тильзитским договором; они имели дипломатических представителей в Петербурге и при себе русских министров, с обычным взаимным обменом орденов и лент.
Свадьба с Марией-Луизой (дочь австрийского императора Франца I), которая сопровождалась великими празднествами в Париже, в июле 1810 года, вызвала празднества в Петербурге и в Петергофе. Было много разговоров о парижском июльском бале австрийского посла князя Шварценберга, когда сгорела бальная зала.
Наш посол, пышный князь Куракин (Александр Борисович), едва не сделался одной из жертв этого несчастного случая. В общей свалке его повалили, топтали ногами и похитили у него несколько бриллиантовых украшений, которыми он имел обыкновение убирать свое парадное одеяние. Его едва успели вытащить из-под обломков перебитой мебели. Весь в ранах и ожогах перенесен он был к себе и вытерпел продолжительную болезнь. Ему пришла в голову "странная мысль" нарисовать себя в повязках и пластырях с головы до ног.
Я помню этот портрет с подписью: "Le prince Kourakin en St. Lazare". Он прислал много экземпляров этого изображения друзьям своим в Петербург.
Личная и политическая дружба между обоими наиболее могущественными монархами Европы по-видимому продолжалась. Внутри России шла деятельная работа по преобразованию управления и финансов; производились негласные, но усиленные военные приготовления под искусным руководством Барклая де Толли (Михаил Богданович), который в начале этого года сделался военным министром на место графа Аракчеева (Алексей Андреевич).
Кроме ежедневных утренних занятий в министерской канцелярии, мы обязаны были поочередно, раза три в месяц, оставаться в ней целые сутки для приема важнейших бумаг и представления их прямо канцлеру в его кабинете, а также и для получения его непосредственных приказаний по этим бумагам. Тут нередко случалось мне заставать графа Румянцева в совещаниях с иностранными министрами. Я перевидал их всех.
1811 год. Это был год знаменитой кометы. Ее появление считалось предвестием великих событий, счастливых или злополучных. Начало и развязка достопамятной войны 1812 года были полнейшим оправданием этой приметы в обоих смыслах, и не только для России, но и для всей Европы, положение которой как будто каким волшебством совершенно изменилось. Россия, кроме кометы, озарялась в 1811 году зловещим пламенем частых и опустошительных пожаров по разным губерниям.
В Туле, между прочим, совершенно сгорел большой оружейный завод. Распространившаяся повсюду тревожная опасливость как бы готовила умы к великим испытаниям следующего года. Я очень хорошо помню тогдашнее настроение в Петербурге, где люди, знакомые с ходом политических дел, имели еще более поводов дрожать за ближайшую будущность. Как нарочно, год кометы был одним из самых урожайных относительно всех плодов земных, как у нас, так и во всей Европе.
В странах, где растет виноград, 1811 год славен вином кометы. Долго стояла великолепная летняя погода, даже и в Петербурге. Слишком два месяца ярко горела, комета, отлично видимая невооруженным глазом. По вечерам на набережных и бульварах толпы гуляющих любовались ее долгим хвостом и ярким блеском на голубом и светлом, как среди бела дня, небе.
По службе моей в министерской канцелярии я имел возможность видеть, как в переписке между Парижским и Петербургским кабинетами, при наружной вежливости, усиливались неискренность, сдержанность и скрытая горечь. Новый посол Лористон (Жак Александр Ло), явившийся в конце этого года на место Коленкура (Арман), был откровенный и честный генерал, но он не имел дипломатических дарований своего предшественника и не пользовался особенною благосклонностью и личным доверием императора Александра, хотя вскоре сумел приобрести расположение и уважение петербургского общества.
Часто бывая у канцлера, всякий раз обедая у него во время моего дежурства (что почиталось милостью, так как кроме парадных обедов он редко приглашал к своему столу), я мог замечать его озабоченность и недовольство. Он порицал открыто направление, которое принимали политические дела, и охлаждение, между императорами Александром и Наполеоном, грозившая уничтожением союза, коего он заявлял себя приверженцем, внушала ему тревожные опасения.
К чести его надо заметить, что он поступал искренне и последовательно, хотя и вопреки тогдашнему общему настроению. По его понятиям, один Наполеон был в состоянии сдержать и подавить революционные движения в Европе, и в 1815 году, когда Наполеон пал, граф Румянцев предсказывал возобновление революционных смут, что и оправдалось еще при его жизни в Италии и в Испании в 1820 и 1821 годах.
В 1811 году он, конечно, понимал, что с переменой политической системы ослабевало его собственное, до тех пор весьма сильное значение при Государе и дворе, где у него было множество завистников и противников. Единственное значительное лицо, с кем канцлер не прерывал добрых отношений, был граф Аракчеев, который уступил военное министерство Барклаю-де-Толли, но, оставаясь председателем военного департамента в Государственном Совете, пользовался личным доверием Государя и имел большой вес во внутренних государственных делах.
Надо сказать, однако правду: оба эти лица, графы Румянцев и Аракчеев, были ненавистны петербургскому обществу. Ненависть ко второму из них возрастала и не прекращалась до самой его кончины; что касается графа Румянцева, то, удалившись от дел после 1812 года, он посвятил остаток дней своих и своего великого богатства на покровительство наукам и снискал себе в отечественных летописях не менее почетную и заслуженную славу, как и отец его на военном поприще.
1812 год. Первые месяцы этого года я был занят судьбой сестры моей, которая 18 лет от роду кончила учение в Смольном монастыре и из ста подруг своих получила второй знак отличия. Дядя Спафарьев, имея несколько дочерей, пригласил ее жить у него в Ревеле, куда я и отвез ее и где пробыл несколько недель. В исходе марта, еще санным путем, возвращаясь в Петербург, я беспрестанно встречал по дороге прекрасную императорскую гвардию.
В довольно сильную еще стужу, по сугробам, направлялись в Виленскую губернию гвардейские отряды на соединение с главной нашей армией, которая должна была первая противостоять вторжению страшных неприятельских сил, уже собранных Наполеоном в Польше, Пруссии и разных частях Германии, вполне ему подчиненной.
Передвижения войск с нашей стороны были только мерой предупредительной, которая предписывалась явной опасностью.
Война еще не была объявлена, послы еще не покидали Парижа и Петербурга; велись очень деятельные переговоры для предупреждения неисчислимого в своих последствиях взрыва. Император Александр, конечно, не желал войны и с полной искренностью заявлял, что возьмется за оружие только для того, чтобы отразить неприятельское нападение. Последствия не замедлили показать, что властелин Франции и покоритель Европы тянул эти напрасные переговоры с единственной целью довершить свои приготовления к гигантскому походу, которым он рассчитывал сокрушить Россию.
По возвращении моем в Петербург я узнал о ссылке Сперанского (Михаил Михайлович). Она всех поразила и всех занимала даже посреди политических и военных забот: до такой степени кроткое доселе и отеческое правление императора Александра отучило нас от деспотических приемов его предшественника. Сперанский подвергся опале и высылке немедленно по выходе из кабинета Государя, с которым в тот вечер работал.
Причина осталась неразгаданной не только для публики, но и для людей, занимавших самые высшие должности. Если верить рассказам, дошедшим до меня гораздо позже, Сперанский в этот вечер уже мог заметить, что Государь обращается с ним не по-прежнему; он вышел из царского кабинета взволнованный и смущенный.
Сперанский узнал о ней в одно время со всеми и даже косвенно был некоторое время встревожен ею, так как на другой день арестовали одного из его подчиненных, значительного чиновника в министерстве иностранных дел, статского советника Бека (Христиан Андреевич), которого заподозрили сообщником Сперанского и через которого тот будто вел тайную переписку с Наполеоном. В городе толковали, что министр полиции Балашов (Александр Дмитриевич) открыл эту переписку.
Эти столичные толки и ни на чем не основанные предположения не могли быть продолжительны и скоро уступили место заботам и опасениям более существенным, в виду не сомнительных признаков страшной и близкой войны. Войск в Петербурге почти не было; оставалось лишь несколько запасных батальонов, к которым позднее прибавились новобранцы из ополчения.
Многочисленная гвардия ушла к границам Пруссии, Австрии, Полыни и даже Турции, где генерал Кутузов уже заставил великого визиря просить перемирия и начать мирные переговоры, как вдруг, к всеобщему изумлению, на место его послан адмирал Чичагов (Павел Васильевич), бывший морским министром.
Это назначение казалось до того необыкновенным и странным, что нового главнокомандующего прозвали в Петербургском обществе адмиралом Бонниве, который некогда злополучно был назначен королем Франциском I командовать итальянской армией. Наш адмирал, впрочем, человек умный и деятельный, по несчастью оправдал в 1812 году это насмешливое прозвище, которое ему дали его завистники или люди, недовольные правительством.
В начале апреля сам Государь отправился в Вильну, на главную квартиру первой армии, находившейся под начальством военного министра Барклая-де-Толли. С Государем поехал не только весь его военный штаб, но и главные министры, канцлер граф Румянцев с дипломатической канцелярией, министр полиции Балашов, старый адмирал Шишков (Александр Семенович), заместивший Сперанского в должности государственного секретаря, граф Аракчеев, без особой доверенности, но в качестве близкого человека, и еще много второстепенных лиц, как например недавно перешедший к нам из прусской службы генерал Пфуль (Карл Людвиг Август), слывший за отличного тактика, но не оправдавший на деле своей славы, и маркиз Паулуччи (Филипп Осипович), итальянец, отличившийся на Кавказе и потом долгое время бывший генерал-губернатором в Риге.
Наступали события, в которых политическое искусство должно было иметь существенное применение, и я разумеется горел желанием попасть в число людей, которых брал с собою в Вильну мой начальник. Он был ко мне очень благосклонен, я состоял при нем уже два года; в прошлом году я сдал служебный мой экзамен, которому подвергались тогда без различия все гражданские чиновники, и я мог рассчитывать на повышение и отличие.
Но канцлер (здесь Румянцев) взял с собою только четверых начальников отделений, статских советников Шулепова, Жерве, Юдина и Крейдемана, а из редакторов только тех, которые были старше и опытнее меня по службе.
Граф А. Н. Салтыков, в последний раз тогда принявший, за отъездом канцлера, управление министерством, пожелал утешить меня в этой неудаче и назначил дипломатическим чиновником к главнокомандующему второй армией князю Багратиону (Петр Иванович). Я был польщен и обрадован.
После десятилетней канцелярской работы дышать вольным воздухом полей, перейти на новое деятельное поприще, быть под начальством героя, который считался любимым учеником Суворова, все это было чрезвычайно заманчиво и приводило меня в восхищение.
Грустно было только расставаться с Салтыковыми, к которым я привык и привязался. Они были для меня, как самые близкие родные. В особенности граф Дмитрий Николаевич обходился со мной совершенно по-отечески. Он дал мне несколько ободрительных наставлений и советовал не пропускать столь благоприятного случая для развития и усовершенствования способностей в познании людей и предметов посреди предстоявшей мне подвижной и разнообразной жизни, что и было для меня полезно в дальнейшей моей службе. Обязанность надзирать за братьями для меня кончилась: они должны были скоро выйти из кадетского корпуса и поступить в офицеры.
Я запасся вьюками и седлом и сшил себе полувоенную одежду, чтобы в случае надобности следовать верхом за главною квартирой, на что мне были выданы особые путевые деньги, к которым по счастью присоединилось несколько сот червонцев, доставшихся на мою долю в виде подарка, розданного чиновникам дипломатической канцелярии по поводу ратификации мирного трактата, не помню с какой державой.
Получив официальную инструкцию и рекомендательное письмо от графа А. Н. Салтыкова к моему будущему временному начальнику, я выехал из Петербурга в первых числах июня, не без горестного чувства разлуки с моими благодетелями и некоторыми добрыми товарищами по службе, но в то же время исполненный радужных надежд и с горделивым сознанием совершенной самостоятельности.
Меня снабдили курьерским паспортом; я ехал в коляске, правда, довольно жалкой, со служителем, плохо одетым и не больше моего опытным; но я воображал себя уже значительным человеком. На другой же день пришлось мне несколько разочароваться. Станционный смотритель объявил мне, что у него нет лошадей и что я должен прождать у него в лачуге несколько часов, пока возвратятся лошади.
Напрасно предъявлял я ему курьерский мой паспорт, конверт с депешами во вторую армию и важное мое назначение: требования и угрозы мои на него не подействовали. Я ехал по Белорусскому тракту, по большой почтовой дороге, которая вела из Петербурга к Минску и в хорошую погоду была отличная. Белоруссия, хотя и не особенно живописная, занимала меня новизной встречаемых предметов.
Мне понравились Витебск на Двине и Могилев на Днепре своими холмистыми окрестностями: до тех пор мне случалось проезжать только по необозримым нашим равнинам. Я любовался также великолепными березами, которыми с двух сторон обсажена эта большая дорога.
На пути к Минску, по очень песчаной почве, проезжал я огромные и прекрасные сосновые рощи с несметным множеством ульев. Тут уже начал я обгонять направлявшиеся к границам войска. Наши молодцы-солдаты бодро и весело шагали по сыпучему песку, в шинелях и с ранцами, ружья на плечах, в предшествии музыкантов и песенников, которые оглашали воздух народными песнями. Я очень живо помню эти встречи, особенно когда проходил московский гренадерский полк, прославленный своей храбростью в наших воинских летописях.
Шефом его был тогда родственник царской фамилии герцог Мекленбургский; он ехал впереди полка. Я скакал день и ночь, и через 6 или 7 суток, на пути из Минска по направлению к Гродне, добрался до Волковыска, где находилась главная квартира второй армии. Немедленно по прибытии отправился я с моими бумагами и письмами к главнокомандующему. Воинственное и открытое лицо его носило отпечаток грузинского происхождения и было своеобразно-красиво.
Он принял меня благосклонно, с воинской искренностью и простотой, тотчас приказал отвести помещение и пригласил обедать у него ежедневно. Он помещался в так называемом замке какого-то соседнего польского пана, единственном во всем городе порядочном доме. Тут собиралось все общество главной квартиры, принявшее меня радушно и ласково в свою среду.
В отведенном мне доме не было постели и никакой мебели, кроме деревянных скамеек и прокоптелых столов. Во второй армии числилось едва 40 тысяч человек, и она была гораздо малочисленней первой; но в ней находились лучшие наши генералы и офицеры, считавшие себе за честь служить под начальством такого знаменитого полководца, как князь Багратион. Начальником главного штаба был генерал-адъютант Государя граф Эммануил Сен-При.
Дежурным генералом был Марин (Аполлон Никифорович), один из красавцев гвардии, сочинитель легких стихов. Квартирами, продовольствием, экипажами, верховыми лошадьми свиты главнокомандующего заведовал полковник Юзефович, лицо, знакомством которого, нельзя было брезговать.
Интендантом армии был тайный советник Дмитрий Сергеевич Ланской (брат его Василий Сергеевич, позднее министр внутренних дел, был в то время генерал-интендантом первой армии).
В числе многих блестящих адъютантов и ординарцев князя Багратиона припоминаются мне в особенности: князь Николай Сергеевич Меншиков (младший брат адмирала), князь Федор Федорович Гагарин, барон Бервик, про которого говорили, что он происходил от Стюартов, Муханов, Лев Алексеевич Перовский, позднее граф и министр внутренних дел; Дмитрий Петрович Бутурлин (впоследствии директор императорской публичной библиотеки и сочинитель Истории 1812 года), Михаил Александрович Ермолов.
С троими последними я в особенности сошелся, хотя находился в добрых отношениях и со всей этой молодежью, моими сверстниками, живыми и пылкими, вечно веселыми, привыкшими ко всяким лишениям, не знавшими усталости и прямо из-за обеда, из-за карточного стола или с постели, в какую бы то ни было погоду, хватавшимися за оружие и готовыми лететь в бой.
Вторая армия славилась своими генералами. То были знаменитый Раевский командир первого корпуса и Бороздин, командовавший вторым корпусом и в 1799 году действовавший с успехом в Неаполе. Но особенной любовью пользовались в армии два молодые дивизионные генерала: граф, впоследствии князь и фельдмаршал, Воронцов и Паскевич, будущий князь Варшавский и также фельдмаршал.
Оба они уже стяжали себе громкую славу в Турецкую войну под начальством графа Каменского и долгое время проходили свое поприще один возле другого. В числе близких к князю Багратиону лиц необходимо еще упомянуть о старом французском эмигранте Мутье (de Moustier).
Он состоял в чине полковника нашей службы и носил кавалерийский мундир, но не имел никакой особой должности, а был только приятелем князя и сопровождал его еще в турецкой войне, хотя не знал ни слова по-русски, а князь Багратион плохо объяснялся на французском языке.
Прекрасный, седовласый, высокого роста, старик был настоящий представитель доблестного французского дворянства прежних времен. Он служил некогда одним из телохранителей несчастного Людовика XVI и находился при нем в Версале в злополучные октябрьские дни 1789 года. Со своими сослуживцами он защищал покои Марии Антуанетты против разъяренной парижской черни, ворвавшейся во дворец, и был пощажен только по просьбе, Лафайета.
Вместе с другим лейб-гвардейцем сидел он на козлах кареты, в которой король с супругой и детьми были везены пленниками в Тюльери, посреди пьяной и яростной толпы, осыпавшей их проклятиями, угрозами и всякого рода оскорблениями. По уничтожении лейб-гвардии, этому храброму и верному дворянину удалось попасть в небольшое число оставленных королю слуг, и он же сопровождал королевское семейство во время злополучного бегства в Варенн.
Мутье в другой раз, каким-то чудом, спасся от смерти роковой день 10 августа, когда остальные лейб-гвардейцы и швейцарская гвардия пали жертвами своей приверженности к несчастному государю. Ему посчастливилось спрятаться в Париже, и наконец, после казни короля-мученика, он уехал из Франции.
Подобно многим своим соотечественникам-эмигрантам, Мутье был отлично принят в Петербурге и получил от двора пенсию. Он привязался к князю Багратиону, по кончине его продолжал состоять в главной квартире, дошел с нею до Парижа, где и умер вскоре по восстановлении Бурбонов.
Прошло около недели с моего приезда в Волковыск, как получено было официальное известие о том, что Наполеон, без объявления войны, перешел Неман. Тогда же князю Багратиону было велено отодвигаться назад и следовать на соединение с главной армией, которая также покинула Вильну и в отличнейшем порядке отступила к Дриссе и потом к Витебску.
Соединение армий было необходимо, потому что в них обеих находилось всего от 150 до 200 тысяч человек, тогда как Наполеон вел с собою полмиллиона солдат и вслед за вторжением поспешно отрядил короля Иеронима или точнее фельдмаршала Даву с армией от 70 до 80 тысяч человек наперерез нашим армиям, с целью разбить их поодиночке.
Не имея намерения, ни способностей и познаний излагать военные события, которых был я безучастным свидетелем, передам лишь личные и частные мои воспоминания.
Как только вторая армия двинулась в поход, непосредственный мой начальник в главной квартире, граф Сен-При позвал меня к себе и очень вежливо объявил, что, так как служба моя временно прекращается (не успев и начаться), то мне придется, до более благоприятной поры, следовать за главной квартирой и, в качестве охотника, сесть на коня и причислиться к адъютантам и ординарцам главнокомандующего.
В тогдашних обстоятельствах это было самое лучшее. Когда мы пришли в Слоним, на пути нашего отступления, частные экипажи всех без исключения офицеров были отправлены во внутренние губернии, и только генералам позволено оставить по одному для личного употребления. Я принужден был также расстаться с моей скромной коляской и моим слугой.
Мне дали драгунскую лошадь, еще другую вьючную для небольшой моей поклажи и предоставили в мое услужение старого уральского казака. Это было в самых последних числах июня месяца. Помню первый наш привал в местечке Николаеве на берегу довольно широкой реки (я потом доискался, что это был Неман), через которую навели барочный мост.
В один из последних прекрасных июньских дней, на закате, армия расположилась бивуаками по обоим берегам реки. Кавалерия переходила по мосту и занимала противоположный, более высокий берег, а пехота и пушки разместились вдоль другого берега, поросшего кустарником.
Прежде чем прибыла главная квартира, солдаты уже нарубили веток и понастроили шалашей (у нас не возили с собою палаток, как у Наполеона). Обширный лагерь, весь из свежей зелени, по которому перебегали солдаты и который уже оглашался песнями и военной музыкой, представлял собой прекрасное зрелище. В середине находились более обширные и лучше устроенные шалаши для главнокомандующего, для его главного штаба и приближенных.
Мне и двум или трем адъютантам отвели тоже шалаш, в котором мы могли кое-как отдохнуть и почиститься после утомительного перехода по жаре. Затем мы отправились гулять вдоль реки и смотреть, как переправлялась через мост кавалерийская дивизия старого генерала Дохтурова, одного из ветеранов екатерининского царствования, человека столько известного воинскими доблестями, как и вежливостью в обращении, которой отличались придворные прежнего времени.
После этого мы пошли к обильному столу главнокомандующего, приготовленному в особом шалаше. Солдаты ужинали вокруг костров, пылавших в должном расстоянии от шалашей. Казалось, это было великое военно-походное празднество; а между тем предстояло подняться чем свет и, перейдя реку, направиться на столь желанное соединение с первой армией, если только не помешает неприятель.
Ночью пришли известия, заставившие внезапно изменить все это распоряжение. Оказалось, что неприятель успел обойти нас, и Барклай, избегая сражения, отодвинул первую армию еще дальше назад, с тем, чтобы соединиться с князем Багратионом уже в другом месте.
Эта перемена фронта и направления была совершена с удивительной быстротой и в отличнейшем порядке; ранним утром следующего дня наша кавалерия перешла по мосту назад и, сопровождаемая всей армией, направилась по новой дороге, указанной главнокомандующим. Все делалось так же живо и бодро, как и накануне.
Пока мы шли по бывшим польским местам, по губерниям Волынской, Гродненской и по Белоруссии, не случилось ничего особенного; сельские жители держали себя тихо, тем более что главнокомандующий и начальники корпусов строго смотрели за солдатами; не было ни отсталых, ни бродячих по сторонам, а следовательно и грабежа.
Солдатам только позволялось в деревнях брать солому и хворост в лесу для подстилки и костров на бивуаках. Они всего чаще забирали старые, поломанные колеса от крестьянских телег, так как они отлично горели. Солдаты и офицеры, собираясь вокруг огней, забавлялись бросаньем туда колес, которые быстро вспыхивали и давали яркое пламя, как в фейерверке.
Через несколько дней после перемены направления, когда мы прибыли в Несвиж, местечко и замок князей Радзивилов, получено было известие о первой встрече с неприятелем, о довольно значительном аванпостном деле между польско-вестфальским авангардом короля Иеронима и казачьим отрядом знаменитого атамана Платова, которого Барклай отделил от своей армии и послал к князю Багратиону, чтобы ускорить и облегчить соединение.
Сражение происходило близ небольшого города Романова; оно еще не кончилось в то время, как вестник поскакал дать о нем знать в нашу армию. Мы все уже легли спать на соломе в залах радзивилова замка, как главнокомандующий, находившийся тут же в замке, прислал за одним из своих адъютантов и приказал ему немедленно ехать к Платову с бумагой. Это был гвардейский егерский поручик Муханов (?).
Сияя от радости, что выбор главнокомандующего пал на него, он поспешно оделся, кинулся на коня и опрометью поскакал. Помню, как ему завидовали другие адъютанты, особливо князь Федор Гагарин (брат княгини Вяземской, супруги Петра Андреевича): к комическом отчаянии, почти нагой, подпрыгивал он на своем соломенном ворохе и напевал мотивы из опер.
Утром, когда армия, продолжая поход, приближалась к месту сражения, было получено известие, что оно кончилось в нашу пользу и неприятель отошел назад, оставив нам несколько сот человек пленных (мы видели, как их везли на телегах, по большей части раненых); но бедный Муханов погиб в свалке.
Он что-то закричал по-французски русскому офицеру, бежавшему к нему, и казаки наши, приняв его за француза, прикололи его пиками. Смерть Муханова поразила его товарищей, которые накануне завидовали его счастью, и очень опечалила князя Багратиона.
Муханов только что женился, в Москве и черев несколько дней после венца поскакал в армию. Молодая его вдова (не выходившая потом замуж) была сестрой А. Д. Олсуфева который, как и я, начинал дипломатическую службу и вскоре после несчастной кончины своего зятя причислился к главной квартире князя Багратиона и сделался моим походным товарищем (на руки Олсуфьева пал раненым под Бородиным князь Багратион).
Вторая армия, в попятном движении своем, несколько раз до самого Смоленска переменяла дорогу. Курьеры сновали между двумя главнокомандующими, которые старались по возможности согласовать и направлять движения войск. Помню, как приезжал к нам курьером флигель-адъютант государя капитан А. X. Бенкендорф, чуть не попавший в плен к неприятелю.
К Барклаю ездил от нас с депешами один из лучших адъютантов князя Багратиона, лейб-гусарский капитан князь Николай Сергеевич Меншиков. Он ездил совершенно один, для большей надежности переодетый крестьянином, и благополучно выполнял данные ему поручения. Барклай продолжал свое удивительное отступление.
Тогдашние сторонники его ставили его выше французского генерала Моро, который прославился подобным же движением в войне с Германией. Он довел свою армию в целости до Витебска; у него не было ни отсталых, ни больных, и на пути своем он не оставил позади не только ни одной пушки, но даже и ни одной телеги или повозки с припасами.
Под Витебском он остановился и думал сразиться с главной армией Наполеона; уже князь Багратион получил приказание спешить к нему на помощь, стараясь прорвать или откинуть в сторону армию Иеронима. Наш бесстрашный вождь (Барклай) только того и ждал, и весть о том произвела во второй армии всеобщую радость.
Немедленно двинулись в поход и на другой день пришли в маленькую деревню Дашковку, в 10 верстах от губернского города Могилева, к которому приближался маршал Даву. Было получено известие, что французы накануне успели занять этот город и что Раевский, шедший впереди нас с отборным войском, уже двинулся на неприятеля, который вышел из города к нему на встречу. Скоро завязался упорный бой (здесь бой под Салтановкой).
Раевский с двумя сыновьями своими (одному из них было 14 лет) дрался как лев. Узнав, что неприятель много сильнее, нежели предполагали, князь Багратион высылал Дашковку подкрепление за подкреплением; но через несколько часов убийственного боя он послал приказание отступить, так как не представлялось возможности одолеть Даву, имевшего в своем распоряжении от 30 до 40 тысяч человек, и решено было до соединения обеих армий избегать большого сражения.
Князь Багратион решился немедленно изменить движение своей армии и дал знать Барклаю, что, не имея возможности идти напролом через Могилев, уже занятый превосходящими силами неприятеля, он направится по Мстиславской дороге, к Смоленску, как к единственному месту, где, по его мнению, еще возможно нашим армиям соединиться.
Все эти распоряжения делал князь Багратион, сидя со своим штабом под березами, которыми обсажены белорусские дороги. Мы оставались тут почти целый день, поджидая возвращения Раевского. Он, наконец, вернулся со своими войсками, сопровождаемый множеством раненых и умирающих, которых несли на носилках, на пушечных подставках, на руках товарищей.
Некоторых офицеров, тяжело раненых и истекающих кровью, видел я на лошадях, в полулежащем положении: одной рукой они держались за поводья, а другие, пронизанные пулей, висели в бездействии. Перевязки делались в двух развалившихся хижинах, почти насупротив толпы офицеров и генералов, посреди которых сидел князь Багратион, по временам поднимавшийся, чтобы поговорить с ранеными и сказать им слово утешения и ободрения. Мне предлагали пойти посмотреть на хирургические отсечения и операции, которые производились над доблестными воинами; но, признаюсь, у меня не достало на то духу.
Раевский, все время находившийся в самом средоточии боя, каким-то чудом остался невредим, но один из его сыновей получил легкую рану. Старого, бестрепетного воина окружила толпа; превозносили его геройство, восхваляли его в особенности за то, что он вывел в бой сыновей своих; но он говорил мало, грустный и огорченный неудачей боя.
Помню, что в этот же день приехал к князю Багратиону генерал Винценгероде и вечером сидел за ужином, который наскоро собрали под деревьями. Он приехал из Москвы, куда сопровождал императора Александра из его главной квартиры. Он рассказывал, с каким восторгом Москва встретила Государя, как он говорил речи дворянству и купечеству, какие начались пожертвования и пр.
Его рассказы оживили и обрадовали воинов, смущенных неуспехом того утра. Винценгероде тем же вечером ускакал в Смоленск, где ему поручено было устроить первые отряды общенародного ополчения; и в ту же ночь вторая армия двинулась в поход по направлению к Мстиславской дороге.
Не искушенный в верховой езде, я отстал от моих военных товарищей и в эту ночь едва не заблудился; мы долго плутали, и наконец, мой старый казак помог нам добраться до небольшого поселка, где остановились ночевать некоторые из свиты главнокомандующего.
Надо заметить, что Даву, окончательно отбив стремительные нападения Раевского, не захотел его преследовать, вероятно, потому что сам понес значительный урон в этом кровавом бое под Могилевом.
Князь Багратион, прибыв вскоре в Мстиславль, где дал отдохнуть войскам, которые утомились от усиленных переходов, убедился, что расчет его вышел верен и что он хорошо сделал, покинув направление к Витебску: пришло известие, что, после отличного кавалерийского дела поблизости Витебска, под Островною, где особенно прославились графы Петр Петрович Пален и Остерман-Толстой, Барклай тоже решился воздержаться от большого сражения в тех местах и повел свою армию по дороге к Смоленску.
Это отступление раздражало нетерпеливую нашу молодежь. Помню, в Мстиславле, который расположен живописно на полугоре, над небольшой, но довольно светлой рекою, адъютанты Багратиона, в жаркий день шли купаться, говоря между собою: Искупаемся в последний раз, пока речка эта еще Русская; может быть, потом она будет уже заграничная.
Пока мы проходили бывшие польские места, жители городов и деревень относились к войскам с молчаливым равнодушием, видимо озабоченные только тем, чтобы их, чем не обидели. Они знали о строгом воспрещены насилия и грабежа, и если изредка случалось что-нибудь подобное, смело приносили жалобы военному начальству, уверенные в удовлетворении.
Недоброжелательства не было видно, но и никакого содействия тоже. Дворянство и землевладельцы старались скрыть тайное сочувствие, которое они питали к войскам Наполеона, так как в числе этих войск состоял польский легион, большая часть которого, в особенности конница, имела назначением тревожить армию князя Багратиона и всячески препятствовать ее соединению с главной нашей армией.
Некоторые лица из дворянства были даже заподозрены в содействии неприятелю тайным доставлением известий, проводников продовольствия и фуража. Главнокомандующий был вынужден кое-кого арестовать и кое-кому пригрозить военным судом. Более сильных мер, по причине продолжавшегося отступления, принять было нельзя.
Совсем иное было в Смоленской губернии. Несмотря на наступавшее время жатвы, на полях немного было видно народу. Крестьяне собирались толпами, принимали войска в деревнях, или выходили к ним на встречу, с радостными криками; мужики подносили хлеб и соль; бабы с младенцами на руках, приветливо и сердобольно глядели, как мимо них шли обремененные тяжкою амуницией, покрытые пылью солдаты, обменявшиеся с ними добрыми пожеланиями, а иной раз отпускавшие какое-нибудь меткое, веселое словцо, на которое русский солдат бывает такой мастер.
Меньшая часть войск со штабами размещалась по деревням; остальные располагались бивуаком, а главнокомандующий и начальство обыкновенно занимали соседнюю господскую усадьбу: помещики выезжали за ними в своих экипажах. Но так было только на первых переходах.
Дальше, крестьянское население показывалось реже, так как тут уже составлялись ополчения, спешно собираемые помещиками, к которым для того были отряжаемы офицеры или сержанты из армии или из Москвы, где, по первому слову Государя, тотчас начала образовываться боевая сила. Уже все знали, что неприятель гонится по пятам за нашей отступающей армией; но, вместо страха и уныния, во всех слоях русского народа разгоралось единодушное, сердечное усердие к спасению родины.
По деревням, как и по городам, помещики, крепостные крестьяне (а их было отменно много), свободные люди, мещане и купцы, сельское духовенство, гражданские чиновники всякого положения, все одушевлены были пламенной любовью к России и сильнейшим негодованием против неприятеля. Все готовы были на всякую жертву для обороны Святой Руси и для истребления дерзкого врага.
Чем дальше шла армия вглубь страны, тем безлюднее были встречавшиеся селения, и особенно после Смоленска. Крестьяне отсылали в леса своих жен и детей, пожитки и скотину; сами же, за исключением лишь дряхлых стариков, вооружались косами и топорами, а потом стали сжигать свои избы, устраивали засады и нападали на отсталых и бродячих неприятельских солдат.
В небольших городах, которыми мы проходили, почти никого не встречалось на улицах: оставались только местные власти, которые по большей части уходили с нами, предварительно предав огню запасы и магазины, где к тому представлялась возможность и дозволяло время.
Сколько помню, за один переход до Смоленска, армия князя Багратиона остановилась на несколько дней, в ожидании вестей из первой армии, которая в свою очередь двигалась или вернее отступала от Витебска в том же направлении. Надлежало условиться относительно дня соединения и размещения войск за Смоленском на обоих берегах Днепра.
Когда все распоряжения были сделаны, состоялось наконец 22 июля замышленное с первого дня войны и столь желанное соединение. Оно достигнуто целым рядом искусных и быстрых мероприятий после стольких усилий и славных боев, после стольких трудов и лишений для солдата, в течение четырех или пятинедельного постоянного отступления.
День этот пришелся на именины императрицы Марии Федоровны. Войска обеих армий вступали в Смоленск в парадной форме; впереди ехали на встречу один другому главнокомандующие с главными штабами и множеством генералов и офицеров. Войска разместились вдоль главных улиц; позади их радостные лица городских жителей, всех возрастов и сословий, одетых по праздничному, и числе их множество москвичей, приехавших нарочно повидать войска, от которых зависело общее спасение.
Духовенство, в церковных облачениях с крестами в руках, стоя у церквей, благословляло храбрых солдат и принимало генералов, заходивших в церкви на царский молебен. Все это вместе представляло собой величественное зрелище.
Первая неделя совместного пребывания обеих армий в Смоленске и его окрестностях была посвящена отдыху, в котором так нуждались войска. Молодежь главной квартиры воспользовалась не только удобствами, но даже увеселениями городской жизни. Главные городские власти и соседнее дворянство, обнадеженные присутствием войск, не скупились на гостеприимство. По смоленским улицам сновали богатые экипажи.
Был даже "русский театр" со странствующими актерами, правда очень жалкий, но привлекавший толпу военной молодежи, которая была рада и этому развлечению после продолжительного пребывания в городах и деревнях Польши, и после тяжкого похода, прерываемого лишь сражениями.
Лица обоих полов ходили молиться по церквам и прогуливались по старинным укреплениям Смоленска, со средневековыми башнями и бойницами. С высоты этих укреплений мы любовались прекрасными видами по обоим берегам Днепра; они соединялись мостом, по которому вела большая московская дорога на Вязьму и Можайск.
Продолжение следует