Яблоки
Приехала. А пушкинский заповедник закрыт санитарный день. Испытываю искреннее изумление. Можно на санитарный день закрыть такое огромное пространство? Довлатова я ещё не читала, и никто ещё не читал (его деятельность в Заповеднике происходила сравнительно недавно). Поэтому ни с кем, кроме национального светлого гения, эта местность у меня не ассоциируется.
Стою на автобусной станции. Я люблю автобусные станции. Ты это, наверное, уже поняла. Особенно в маленьких городках и посёлках. Они не похожи на железнодорожные вокзалы. Нет потоков озабоченных пассажиров, суеты, ощущения одиночества в большой толпе. Но, чувство пути, дороги, какой-то перемены в жизни есть. И это создаёт особое настроение. Я оглядываюсь, где-то надо переночевать. Уже стемнело. Сентябрьские холодные и свежие сумерки скрадывают яркие краски листвы. Небо шевелится. Оно похоже на огромное махровое полотенце, вывешенное сушиться на ветру.
Святогорский монастырь тоже закрыт. Это я узнаю на станции, от местных. Причины не ясны, говорят, ремонт какой-то. Сильно расстраиваюсь. Хотелось, всё-таки, прикоснуться, так сказать. Спрашиваю у случайного прохожего, где тут гостиница. Указывают на неопределённого вида низенькое здание. Радуюсь, что можно погреться, на улице нешуточный ветер. Спешу к дверям гостиницы. Внутри стоит крепкий запах малярных работ, сигаретного дыма и чего-то съестного. Чего непонятно. Подхожу к дежурной. С трудом выйдя из сладкой дрёмы, она сообщает, что мест нет. За спиной дежурной на крашеной стене висит репродукция с картины Кипренского. Аккуратно вставленная в рамочку. Поэт смотрит вдаль. Его мало интересуют мелкие земные проблемы. Длинные ухоженные ногти, как всегда, слегка меня пугают. Ситуация вырисовывается не очень приятная. Ночь совсем близко. Её мокрый чёрный нос уже прижимается к оконным стёклам. Она шумно дышит порывами ветра. И ждёт, когда я одинокая и беззащитная покину тёплые стены.
-- Идите в частный сектор, там сейчас много свободных комнат, заповедник-то закрыт,-- позёвывая, бормочет дежурная.
За дверями гостиницы всё смешалось в холодную муть. Как краски на нечищеной палитре. Золотисто-ржавая листва почернела и слилась с чернильными разводами облаков. По краям дороги шелестит сухая трава. Домики посёлка слепились в один тёмный улей, с огоньками окошек. Глухо перелаиваются собаки. Пахнет горьким дымом.
Я иду по ближайшей дороге, без конца попадая ботинками в ледяную воду. Глубокие колеи из грязи. Будто танк проехал. Разобрать, куда наступать, практически невозможно. Изредка я угадываю лужи по осколкам отражённого света.
В первом доме меня осматривают (с головы до ног). Помявшись, отказывают. Такая же история во втором, третьем и четвёртом возможном пристанище. Сценарий везде один. Сначала меня облаивает собака. Потом приоткрывалась дверь, и спрашивают, что надо. Потом я забираюсь на крыльцо (стараясь не смотреть на хрипящих собак) и меня, подозрительно оглядев, посылают к следующему дому. Это становится похожим на игру «перекинь соседу». Что-то в моей несчастной фигуре настораживает местных обывателей. Собаки, заразившись общей истерией, гавкают, уже не переставая.
В пятом доме дверь открывается ещё до моего приближения. И вдруг сценарий меняется.
-- Не подходь, не подходь! – визгливо кричит старушечий голос. Хозяйку голоса мне не видно.
-- Я тут в сторонке стою, не подхожу…-- отзываюсь я.
-- Вот и не подходь, -- смягчается голос, -- а то подходют, потом и калитка сломана.
-- Не нужна мне ваша калитка, где тут переночевать можно? – раздражённо рявкаю я. На успех предприятия уже не рассчитываю.
-- У Ильинишны можно, к Ильинишне иди. Всех берёт, ей не боязно, направо иди, через дом и Ильинишна будет.
Дверь захлопывается. Шагаю искать бесстрашную Ильинишну. Через дом направо горит свет. И собаки не наблюдается. Под глухое ворчанье соседской псины спокойно открываю калитку. Лёгкий железный крючок смотрится как украшение. На крыльце лежит жирнющий полосатый кот. За стеклом окошка виден развесистый бальзамин. Доносятся громкие позывные программы «Время».
Я стучусь в дверь. Через минуту слышу тяжёлое старческое шарканье. Ильинишна оказывается толстой низенькой старушкой. Тренировочный костюм из ядовито-синей шерсти в сочетании с цветастым платком придают ей неожиданно залихватский вид.
Она ведёт меня в дом и сразу показывает маленькую сырую комнатушку. В комнатушке на полу расстелены газеты. С горками яблок. Стоит одурманивающий сладкий яблочный дух. Ильинишна суетливо стаскивает с железной кровати покрывало и ватное одеяло. Мол, мигом всё просушит. Отправляет меня греться в натопленную комнату.
В комнате громко работает телевизор. В углу стоит огромный трельяж. Я таких раньше и не видела. Какой-то мастодонт из прошлого. Зеркала с толстыми стёклами отражают мою бледную физиономию, с загадочными тенями возле глаз. В трёх проекциях. Как на следственных снимках.
Я сажусь за покрытый клетчатой скатертью стол и тут же вижу на стенке около трельяжа приколотую кнопками репродукцию Кипренского. Давно не виделись. Очевидно, она здесь в большой моде. Что-то вроде фирменного знака.
Охая и кряхтя, Ильинишна приносит мне чашку чая и целую тарелку сушек с маком. Чай очень сладкий и крепкий, хозяйка не поскупилась на заварку. Пока, обжигаясь, прихлёбываю чай, сговариваемся о цене за ночёвку. Ильинишна просит пару «рублёв». Я вяло соглашаюсь. Заверяю, что больше двух дней не задержусь.
Глаза слипаются. По всему телу лёгким током проходил озноб. Иду спать в яблочную кладовую. Отсыревшее одеяло, конечно, просушиться не успело. Меня довольно долго трясёт под ним. В конце концов, всё-таки согреваюсь. Уже в полудрёме слышу, как с мягким бархатистым звуком падают на землю яблоки. Некоторые с глухим стуком стукаются о крышу. Сначала громкий удар, потом глухой шлёп. И так непрерывно. Почему-то это действует на меня успокоительно. Засыпаю.
Проснувшись утром, опять получаю порцию крепкого и сладкого чая. И ухожу на целый день. Бродить по пустынному заповеднику. Погода стоит ясная, хрустальная. Вся печальная красота парковых аллей и тёмных окон усадеб достаётся мне одной. Вокруг никого не видно. Один лишь раз я успеваю заметить женскую фигуру в ватнике. Фигура затаскивает куда-то в кусты здоровенный мешок. Заинтересовавшись, жду, когда она снова покажется. Но всё тихо, ни фигуры, ни мешка.. Я делаю небольшие наброски пастелью, по дороге от Михайловского к Тригорскому. Иду по узенькой песчаной полоске вдоль озера. Полное безлюдие, словно это место заколдовано.
Вечером первого дня опускается густой туман. Я иду из Тригорского, очарованная тишиной. Вижу в тумане привязанную к изгороди пятнистую лошадь. Подхожу ближе, и лошадь, смотрит на меня. Она что-то жуёт. А в большом выпуклом глазу отражается миниатюрный жёлтый березняк. Любоваться опушённым длинными ресницами лиловатым глазом можно бесконечно. Неожиданно лошадь становится самым ярким впечатлением моей поездки.
Вечером второго дня я собираюсь на автобус. Укладываю пастельные этюды в папку. Ильинишне очень нравится один, с видом на Тригорское. Я дарю её его. Прилаживая кусочек картона на стенку, она косится на меня. И вдруг говорит:
-- Ладно, рубли-то не надо, чёрт с ними. Собери, вот, яблочек гниют они, пропадают. И себе возьмёшь, в городе побаловаться.
Обхожу кругом голубенький дом с облупившейся краской. Собираю целый мешок глянцевитых, чуть перепачканных землёй яблок. От аромата кружится голова.
С этим мешком Ильинишна отправляет меня на автобус. Дорога до Питера длинная. Шоссе убегает светлой полосой в очередную холодную ночь. Я увожу из заповедника яблоки Ильинишны. И воспоминание о блестящем осеннем лошадином взгляде.