На Якусиме над черепашьими пляжами есть городок Нагата, а на горе над городком — кладбище. Если приглядеться, на половине надгробных камней высечена фамилия Хидака, 日高 («солнце» + «высоко». Я бы перевела такую фамилию на русский как «Полуденный»). Как здорово, когда в твоём имени есть солнце! О том, что звать этого дядьку Тоширо, я поняла довольно не скоро, ну, когда могла уже прислушаться к тому, как его называют бывалые волонтёры нашей группы. По имени, а не по фамилии. На русский манер это разница порядка «Василий Иваныч» и «дядя Вася».
Хидака моя большая любовь. Когда-нибудь, наверное, и его прах будет покоиться под таким камнем.
Хотела бы я встретиться с ним хотя бы ещё раз.
Когда мы, иностранцы, приплыли на пароме на Яку, пересели на автобус и добрались до Черепашьего дома, когда нас покормили и рассказали об особенностях быта, настал момент учиться делу. Нас представили эксперту.
Его ведёрко с пометкой «Advisor only» было полно махоньких шумных созданий. Мы кинулись фотографировать всё без разбору. Уже потом мы узнаем, что это логгерхеды, «красные черепахи».
Хидака показал нам, как искать гнёзда и что с ними делать дальше.
Из первого попавшегося гнезда он достал несколько живых черепашек и несколько дохлых. В одну минуту мы узрели и торжество жизни, и дыхание смерти. Меня предупреждали, что эти первые минуты могут оставить сильное гнетущее впечатление на волонтёра-новичка. И мы действительно приуныли. Но потом привыкли.
Хидака рассказал мне, что он работает с семьёй Омута около семи лет (а дело было в 2013, значит, уже 17 лет, и я не сомневаюсь, что он так и трудится там, потому что иногда на фейсбуке вывешивают фотоотчёты музея, и в них мелькает знакомая тоненькая фигурка).
В Музее морских черепах висят графики ежегодного прироста гнездований, и как раз примерно со времени, как Хидака начал помогать исследованиям, число гнездований возросло, как видно по графику, экспоненциально.
Когда я увидела Хидаку во второй раз, в 2014, с прошлого года в нём вроде бы ничего не изменилось, разве что чуток прибавилось морщин. Когда он не улыбается, его лицо выражает бездны вселенской скорби. Зато когда смеётся, все эти морщинки выпрыгивают и собираются в узор парадоксально детской абсолютной улыбки.
Каждый вечер после того, как вся команда волонтёров возвращалась с раскопок и готовилась к раннему отбою, Хидака оставался на полчаса-час обсудить результаты дня с капитаном группы и остальными.
Любимая шутка про Хидаку в компании была о том, что он потолстел. «Хидака-сан прибавил в весе?» Каждый, кто видел Хидаку, понимает, что это невозможно.
Однажды японцы с Хидакой непринуждённо обсуждали дни рождения (...как я завидовала ребятам, которые имеют возможность вот так непринуждённо с ним поговорить!). Капитан, у которого всегда есть до всего дело, спросил громко: эй, кто тут говорил про день рождения одиннацатого одиннацатого? У меня одиннацатого одиннацатого, отвечаю. «Сасори!» — бормочет Хидака. — «Скорпио!» Оказывается, у него день рожденья сразу следом за моим. А учитывая разницу в часовых поясах, то я б сказала, практически в один день. Я что-то такое чувствовала. «Хидака-сан, у вас аура Скорпиона», говорю.
Ахм, отвечает Хидака. И не улыбается.
Он всякий раз, обращаясь ко мне, старается продублировать слова на английский. Хотя отметил, что с прошлого года мой японский стал гораздо лучше (Раньше-то я думала, что это он так обо мне заботится. И только сейчас, через десять лет, понимаю, что это была забота о проекте и о черепашках. Вдруг эти иностранцы при работе с гнёздами напутают чего).
В правилах поведения на черепашьих пляжах есть пункт о том, что запрещено распивать спиртное и курить. Но Хидака курит на пляже. Вообще очень много курит. Возмутительно. Раз я не выдержала, просто не выдержала — и намекнула ему про пункт в правилах. Он состроил такую мрачную мину, что мне ничего не оставалось, как притвориться, будто я жутко раскаиваюсь в произнесённом.