В 1992 году Сергей Соловьёв со своими студентами из режиссёрско-актёрской мастерской ВГИКа поставил спектакль «Три сестры». Он имел большой успех и Сергей Александрович задумался об экранизации пьесы.
Основное художественное решение спектакля, видимо, сохранилось. По крайней мере, Сергей Александровича в одном из интервью говорил, что хочет, чтобы спектакль перешагнул со сцены на киноплёнку. В экранизации, в основном, играли те же актёры, что в спектакле. На роль Вершинина Соловьёв пригласил немецкого актёра Отто Зандера, одного из постоянных актёров всемирно известного режиссёра Вима Вендерса. Самой знаменитой ролью Зандера является роль ангела Кассиэля в фильме «Небо над Берлином».
Большое внимание авторы уделили живописному и звуковому решению фильма. Впрочем, живописны все картины Сергея Соловьёва. Вот и в «Трёх сестрах» завораживающая цветовая палитра (которую, будет объективны, трудно в полной мере оценить из-за неважной копии фильма), игры со светом, изысканная теневая пластика сцен, используется задымление, а на полу в заключительной, четвёртой части — дорожки из кленовых листьев, эта безыскусная и прямая метафора запустения душ, и завораживает и погружает в печаль. Оператор фильм — Юрий Клименко, художник — Сергей Иванов
Музыкальное сопровождение и звуковой ряд тщательно подобраны и выстроены. Композитор — Сергей Курёхин.
У полулегендарного даосского мыслителя Гуань Инь Цзы есть афористичный текст о сущности даосизма. И там вот такой афоризм. «Глиняные куклы бывают мужчинами и женщинами, дорогими и дешёвыми. Они сделаны из земли и, когда разобьются, снова уйдут в землю. Таков человек».
Афористичное высказывание не стоит оценивать с точки зрения его эмоционального воздействия на слушателя (читателя), важнее мгновенное ощущение, что изречение есть лаконичное изложение твоего собственного опыта, либо предощущение этого ещё неведомого опыта, когда, по выражению Мандельштама:
«И тот, кому мы посвящаем опыт,
До опыта приобрели черты».
То есть, мы нечто знаем о другом (и о самим себе), до того, как опытным путём приобрели это знание и стали вровень с собой и с другими. Отказались от дефиниций, наши себя в самом себе и обрели целостность. Вероятно, я не очень понятно пишу, но я не знаю, как написать об этом проще.
Ожившие куклы в соловьёвской экранизации «Трёх сестёр» похожи на нас с вами. Они испытывают себя и друг друга страстями, истоки которых им неведомы. Их души на свету, но они затемнены. Всё самое пленительное, нежное в их жизни осталось в детстве, в первую очередь я говорю о трёх сёстрах Ольге, Ирине, Маше и брате их Андрее. Детство ушло, пленительность воспоминаний осталась, и все угодили в плен собственных представлений о том, как должна и может протекать жизнь счастливого человека. Но они даже не пытаются привести эти представления в соответствие с реальностью. Их реальность — пугающее полузабытьё, с ложными намёками, подтекстами, обрывочными фразами, монологами, обращёнными на ветер.
Люди «Тарарабумбия, сижу на тумбе я», — речитативом произносит Чебутыкин, спустя несколько минут, как принёс весть о гибели Тузенбаха.
Он сошёл с ума?
Ему всё равно. Он повторяет, тут же читая газету: «Всё равно! Всё равно!»
А Ольга рефреном: «Если бы знать, если бы знать!»
Что ж она хочет знать? И что она стала бы делать с этими знаниями — о будущем человечества, о радости, которая ожидает потомков»?
А вот у Даниила Хармса есть стихотворение «Радость» и один из его персонажей Мыс Афилей говорит: «А ты, тётя, не хиле, ты микука на хиле».
И вы знаете, я нахожу в этом гораздо больше смысла, чем в тарабумбии, дурацких сентенциях Солёного и причитаниях сестёр.
По какому-то недоразумению пьесы Чехова проходят по категории реалистической драматургии. Увы, мне кажется, что в пьесах Чехова играют с нами в невесёлые прятки будущие персонажи Беккета и Ионеско.
«На сцене люди обедают, пьют чай, а в этом время рушатся их судьбы», — говорит Тригорин, герой «Чайки».
Я смотрел фильм и изумлялся речам персонажей, даже пару раз возникало диковатое ощущение, что в тексте пьесы подобного нет, и, возможно, я смотрю экранизацию какого-то другой авторской редакции «Трёх сестёр». Я отыскивал реплики в тексте пьесы, и думал, ведь это фантастично то, что они говорят, все эти ожившие куклы. И важно то, как как они говорят, чтобы речевая мелодика, тон и манера конфликтовали или резонировали со смыслом сказанного.
Для меня этот фильм вроде посева микроорганизмов, пробирки, из которой постепенно выкачается питательная среда, и колония угнетает сама себя, какие-то организмы убивают другие, какие-то самоуничтожаются, и от бурного посева остаются записи исследователя о малоудачном эксперименте. Пробирка остаётся на годы, и там что-то ещё копошится, пытается заявить о своём существовании. Так же, как и в пьесе, в экранизации никто не может согреть друг друга своим теплом. И не потому, что не хотят, просто все слишком куклы. Чересчур куклы.
Я не знаю, чем был этот фильм для дорогого моему сердцу Сергея Александровича. Это был как раз то время, когда мы пересекались во ВГИКе, я немного помню его сумасшедшую, прекрасную мастерскую.
Возможно, это усталый выдох после предыдущей ленты, возможно довольно спонтанная работа в ожидании других проектов. Увы, на фильм «Тургенев. Метафизика любви» не было выделено средств. Отказ был сформулирован беспощадно: «В связи с отсутствием у московской публики интереса к истории взаимоотношений Ивана Сергеевича Тургенева и Полины Виардо мы не находим возможности профинансировать эту картину».
Сергей Александрович уже тогда раздумывал над экранизацией «Анны Каренины», но осуществил её лишь спустя десять лет.
В любом случае, дорого мне то, что и в этом, возможно, самом печальном фильме Сергея Соловьёва он остаётся верен своим героям, не отрекается от них и не становится в позицию бесстрастного наблюдателя. Пусть нелепые кукольные хлопоты или неудачный посев, но и это — жизнь, другой нет, и пусть в буднях героев будут редкие, прекрасные мгновения искренних слов и доверчивого молчания.
Фильмы Сергея Соловьёва