Летняя духота лепит футболки к спинам. Врач проталкивается через стоящих у кабинета людей, как регбист через противников. Бабуля на скамейке обмахивается справками и анализами.
— Пять часов тут сижу, с утра ищо! — брюзжит вполголоса. — Что ж это деется!
Мужчина напротив неё не моргая разглядывает надпись «Терапевт Огаркина: 11–14 ч». Его лицо пусто, как покинутый жильцами дом.
— Уже полпятого, — посматривает на часы дёрганная женщина. — Она точно принимает?
— Да-да, сидит ещё.
— Я загляну, возьму справку? К медсестре.
— Куда-а-а?! — Сухенький дед разевает беззубый рот. — По талонам, по отшереди! Ишь рашбешалась!
Заветная дверь открывается. Пациент бормочет под нос «Аллилуйя» и, сжав в кулаке рецепт, испаряется.
— Следующий! — звучит из кабинета.
Один за другим все поворачиваются к не моргающему мужчине.
— Оглох? Иди, — лысеющий человек с той же скамейки нетерпеливо толкает соседа.
Голова безвольно падает на плечо. Ни реакции, ни ответа.
— Помер! — ахает бабуля. — Досиделся, соколик!
— Следующий, быстрее! — настаивают в кабинете.
Лысеющий выпрямляется и как знамя, поднимает над головой талон.
— Раз ему теперь не надо, я иду!
— По-о-о отшереди! — распаляется дед, привстав. — Тшеловек шаписан, шначит, он и пойдёт.
Проковыляв к бедолаге, дед берёт труп под руку и тянет вверх.
— Подсобите, ребята! — кряхтит в сторону.
— С ума сошли?! — визжит дёрганная женщина. — Он же мёртв, куда ему!
— Он шаписан! Талон есть? Есть! Порядок превыше всего!
Закатив глаза, лысеющий подхватывает труп с другой стороны. Тело тащат в кабинет, ругаясь на то, что тяжёлый.
Врач смотрит на вошедших и устало вытирает лоб: мелированная прядь липнет к мокрой от пота коже.
— По одному!
— Беш нас он никуда. — Дедок сажает труп у стола. — Умер он. Сам не ходит.
Медсестра с врачом переглядываются. Огаркина моргает пару раз, переваривая услышанное, хмуро смотрит на «пациента».
— А что он тут делает, раз умер?
— Так талон есть! — машет бумажкой лысеющий. — Он передо мной идёт.
Новая переглядка. Медсестра пожимает плечами.
— Ну раз с талоном… — Огаркина вздыхает и берёт в руки карту. — Будем заполнять.
Труп смотрит на кипу бумаг с укором; голова медленно сползает с плеча лицом вниз. Лысеющий следит за движением ручки, дед скучающе крякает на кушетке. Стрелки настенных часов подбираются к пяти, а врач всё щёлкает клавиатурой старого компьютера.
— На что жалуется? — уточняет формально.
Лысеющий пожимает плечами. Дед заглядывает в лицо трупа, словно ответ на щеках написан.
— Не шнаем мы.
— Значит, Дарибол назначим.
Огаркина берёт листок с рекламой, пишет на чистой стороне. Закончив, кладёт бумажку в ладонь трупа и сжимает его пальцы.
— Выносите.
Кряхтя, мужчины тащат «пациента» к выходу. На пороге дед оглядывается.
— И что, помошет ему? — Глаза светятся воодушевлением. — В телевишоре говорят, тшудо-средство!
— Ему вряд ли, а так Дарибол от всего помогает, — без эмоций бормочет медсестра. — И сами берите, не пожалеете. Следующий!
Труп сажают обратно, и тот с облегчением растекается по кушетке. Лысеющий вновь исчезает в кабинете, а дед, шаркая, удаляется с листочком в руке.
— Тшудо-средство, — бормочет под нос. — В телевишоре-то не соврут!
Очередь потихоньку редеет. Солнце светит в окно, и люди отдуваются, встают, переминаются с ноги на ногу, словно мечтая сбежать отсюда. Труп сидит спокойно; на него и не смотрят. Только уборщица, ругаясь, обходит его ноги шваброй.
— Да что за неуважение такое! — ворчит вслух. — Мужчина, встаньте, не видите — мою!
Труп медленно разгибает конечности, поднимается.
— Извините, — бормочет смущённо.
И, дождавшись, пока уборщица домоет под скамейкой, безжизненно падает обратно.
© Алёна Лайкова
