Больно
На окраине нашего города, в пятнадцати минутах ходьбы от того дома где я тогда жил , находился старый, заброшенный карьер .
Когда-то давно , еще при царе, здесь добывали красный уральский гранит, неимоверно прочный, из которого и были возведены все маломальские красивые здания в старой части города. В яркий летний день, особенно после дождя, когда струи воды смыли тускло-серую, жирную пыль , этот красный гранит начинает святиться и сверкать и старые купеческие дома сложенные из него словно молодеют и задиристо смотрят чистыми стеклами на своих, более поздних бетонных собратьев.
Сейчас же, в наши дни, карьер заброшен, полон тусклой цветущей воды, на поверхности которой плавают ярко зеленые клочья тины. Рыбы в нем никогда не было, так как он промерзает зимой до дна, но тритонов и больших, бородавчатых лягушек в нем предостаточно.
Так вот, сидел я как-то ранним вечером на берегу этого самого карьера и литровой стеклянной банкой привязанной за грязный зеленый от тины кусок бинта, пытался поймать жирного, и на мой взгляд очень наглого тритона.
Он, подлец, ловиться никак не хотел и как только круги на воде от брошенной банки успокаивались, вновь отважно высовывал на поверхность свою драконью голову. В это самое время ко мне и подбежал товарищ с первого класса, Серега и жарко дыша в ухо, хотя кроме нас и тритонов вокруг никого не было, прошептал.
- Слушай Игорь, пойдем баб смотреть!?
-Что –что? - не понял я… - Каких баб?
-Понимаешь, -все тем же шепотом объяснил он.
-Сегодня же суббота, в бане женский день, а Речкалов, ну ты его знаешь, фанеру уже отломал…Говорит на одном гвоздике висит, для блезиру .
Теперь я его понял.
В сквере возле заводской проходной, стояло трехэтажное здание городской бани, построенное еще пленными немцами. Окна первого и второго этажа были забиты порыжевшей от времени и дождей фанерой, листы которой кто - то периодически отрывал и тогда, желтые в ночи окна облепляли мальчишки, жадно пытавшиеся сквозь пар и струйки воды на стеклах, увидеть нечто запретное и от того еще более желанное.
А после выходных, скорее всего завхоз, заново прибивал фанеру на старое место и вновь фасад бани приобретал нелепо безобразный вид.
…Когда мы процарапались сквозь заросли старых кустов сирени и оказались перед баней, стало ясно, что Речкалов оторвал фанеру от окна на втором этаже, прямо над парадной, где по обе стороны широкой лестницы, стояли огромные, белые, бетонные шары, надо полагать для украшения.
Сам же Речкалов, на правах автора-первопроходца, уцепившись за жестяной отлив, уже торчал на узком, кирпичном парапете перед самым окном, нервно ворочая большей головой на тонкой юношеской шее. Обхватив мятую, оцинкованную, водосточную трубу руками и ногами, мы с трудом поднялись на парапет второго этажа и обтирая коленями кирпичную пыль, вплотную притерлись к вожделенному окну.
За пыльным треснутым стеклом, в плотных клубах белого пара, мелькали голые намыленные женские тела.
- Смотри!
Удивленно вскрикнул Серега.
- Островская!
- Я посмотрел влево и в самом деле увидел Светку Островскую, несомненно, самую красивую девочку нашего класса, а может быть и всей школы.
Светка шла к мыльной мраморной скамейке, неся перед собой тазик полной воды.
Ее острые плечики обрамляли пряди мокрых рыжеватых волос, а ниже…
Тут я непроизвольно отстранился от окна и ноги мои сорвались с узкого кирпичного парапета.
За спиной, как-то сразу вдруг стало пусто и страшно, а я уже падал, падал прямо на огромный бетонный шар . Последнее что я услышал, хотя быть может это мне только показалось, был страшный крик Сереги и неестественно громкий треск в позвоночнике.
Помнится, я что-то хотел сказать, а может быть и позвать кого-то, но рот уже заполнялся чем-то соленым и горячим.
- Больно, как больно…
Подумал я и плотная вязкая темнота, обрушилась мне на голову...