оглавление канала
Посидев немного с закрытыми глазами, тяжело дыша, я опять попыталась встать. Получилось плохо, совсем. И я плюхнулась обратно на кровать, только панцирная сетка взвизгнула возмущенно подо мной. Да что же это такое, черт побери!! Как кисель какой-то, так и хочется с легкой трясучкой размазаться по горизонтальной поверхности. Нет, все-таки прав Прон, не просто так дается переход из мира в мир. Но, времени на это самое «размазаться» у меня не было. Я чувствовала это каждой клеточкой своего измученного организма. Сосредоточилась, прикрыв глаза, и позвала мысленно:
- Олег, ты где…?
Ответ пришел мгновенно. Меня сначала обдало теплой волной, словно обняли руки любимого, а потом я услыхала:
- Я здесь, рядом...
И, буквально через минуту, я услышала звук мотора и лучи света от фар машины скользнули по окну. Еще через мгновение раздались торопливые шаги, и на меня словно вихрь налетел. Руки любимого сначала крепко сжали меня в объятиях, а потом подняли с кровати, прижимая к себе, и я зарылась у него на груди, ощущая легкий морозный запах, перемешанный с машинным маслом, исходивший от его куртки. Его горячие губы стали легко касаться моего лица, словно крылья невидимой бабочки. Я задохнулась от нежности, и только счастливо улыбалась.
- Слава Творцу, ты опять со мной… - Прошептал он мне прижимая меня крепко к своей груди.
А я вдруг опомнилась. Слега отстранилась от него, и торопливо заговорила:
- Олег, нам опасность грозит. Копейщики здесь, в поселке и если… В общем, нам всем не поздоровится, а сил уже нет. И Антона надо спасать.
Он тут же посерьезнел, посмотрел на меня внимательно и молча кивнул головой. А я вздохнула от облегчения. Как же чудесно, что ему ничего не надо ни объяснять, ни доказывать!! Олег бережно спустил меня на пол и, придерживая за плечи, помог выйти в кухню. На деревяном столе, выскобленном до блеска заботливой хозяйской рукой, стояла керосиновая лампа. В ее неверном свете я наконец увидела Паукова. Он сидел на полу, спиной прислонившись к теплой печке и двумя руками крепко прижимал к глазам тряпочку, намоченную в травяном отваре. При этом, он время от времени тоненько, как-то не подобающе для такого солидного мужчины, каким я его помнила, поскуливал. Как ни странно, но жалко мне его совсем не было. Жалеть я могла людей. А Виктора Анатольевича я к этой категории живущих на земле, увы, не причисляла. Попеняла про себя на свою бесчувственность и жестокосердость, повздыхала на тему, что надо бы вот, как баба Марфа относиться к болящим. Но, впрочем, недолго. Совесть моя сидела и тихо сопела в уголке, никак не отреагировав на мои упреки. Ну и ладно! Нечего прикидываться. Лицемерие, на мой взгляд, было еще хуже, чем жестокость. Возможно, мне еще предстоит работать над собой в этом направлении, но сейчас были дела поважнее.
Олег усадил меня на лавке, спросив взглядом, как я себя чувствую. Я молча прикрыла глаза и вновь их открыла, давая ему понять, что у меня все хорошо. Он кивнул мне в ответ, и быстро вышел из дома. И вскоре я услыхала на улице мужские голоса. Слава Богу, Прон все-таки воспринял серьезно мои слова. Мы собирались уезжать. Баба Марфа стояла посредине кухни и растерянно оглядывалась, не зная, что еще можно было всунуть в довольно объемный узел с вещами, стоявший у ее ног. Антон сидел на лавке, и крепко прижимал к груди огромную книгу в старинном темно-коричневом, слегка потрепанном по краям, кожаном переплете. Глаза его горели от восторга. Что с ним поделаешь, мальчишка! Вся происходящая суета приводила его в восторг и ожидание неведомого ПРИКЛЮЧЕНИЯ!
Уже через полчаса все сидели в УАЗике Михася, который держал путь на станцию. Вид при этом имел серьезный и сосредоточенный. Остановиться на ночь до отправления поезда, решили в доме у Федора. Михась попробовал возмутиться, мотивируя это тем, что его «Наталья из дома выгонит, за то, что людей Бог весть куда завез и кинул». Но Олег ему быстро объяснил ситуацию, и он утих, продолжая сосредоточенно следить за дорогой. Во-первых, дом Федора стоял несколько на отшибе, и количество внезапных гостей не привлечет большого внимания. А во-вторых, отсюда было можно пешком дойти до станции и сесть спокойно на поезд.
Прон в доме не остался, сказал, что ему нужно встретиться с Туралом, и чтобы мы за него не волновались, что он найдет, где переночевать. Я сначала решила, что он собрался обратно в тайгу, но старец меня уверил, что без нас с Олегом он никуда с места не стронется, «пока мы не влипли еще в какую-нибудь историю». Но мне показалось, что все его причины по поводу встречи с Туралом были надуманы. Он собрался нас охранять снаружи. Олег тоже это понял. Я догадалась об этом по его скептическим взглядам, которые он бросал на своего учителя. И насколько я знала характер моего возлюбленного, Прону одному сегодня дежурить не придется.
Примолкшего Паукова усадили за печкой, и баба Марфа принялась вокруг него хлопотать. Я помнила ее высказывания, что он тоже является «тварью Божьей», но из этого определения у меня к нему подходила только первая часть. И я этого даже не скрывала, чем вызывала неодобрение старушки, которое она мне демонстрировала поджатыми губами. Интересно, если бы я ей рассказала про все его художества, она бы тоже вот также вокруг него хлопотала, жалостно вздыхая и причитая? Я глянула на бабульку внимательно, и поняла: да, мой рассказ о подлостях этого человека ничего бы не изменил в ее отношении к нему. Мне тут же вспомнился почему-то рассказ моей бабушки о послевоенном времени. Город, где тогда она жила, отстраивали пленные немцы. Объекты находились за колючей проволокой. И туда, к этой проволоке, в одно и то же время, приходили старенькие бабульки, и протягивали сквозь эту колючку пленным немцам хлеб, яйца, в общем, у кого что было. И при этом, горестно вздыхая, они причитали: «Покушай, немчик…». И я помнила, как я, совсем еще малолетняя девчонка, возмущалась. Да как же это так!!! Может быть, вот этот самый «немчик» убил ее сына или мужа! Неужели эти женщины этого не понимали?! А бабушка на меня тогда посмотрела печальными и мудрыми глазами, и сказала только одну фразу: «Только поистине великий народ может быть милостив к поверженному врагу, и не испытывать при этом к нему, почти уничтоженному, ни ненависти, ни злобы. Лишь только жалость, что Бог лишил этих несчастных и ума, и мудрости». Помню, я тогда думала долго над ее словами. А сейчас, воочию, глядя на бабу Марфу, убедилась в их сакральном смысле.
Ночь прошла спокойно. Если можно было назвать спокойным то, что никто, кроме бабушки и внука, не спал. Олег почти сразу вышел из избы, и больше до самого утра не возвращался, чем подтвердил мою уверенность, что они вместе с Проном охраняли наш покой. Ну а я, по понятным причинам тоже не могла сомкнуть глаз, так и просидела за столом возле зажженной керосинки. В голове была полная каша. Попыталась как-то ее систематизировать, ничего не получилось. Изредка роняла голову на руки, опускаясь в состояние полудремы-полуяви. И тогда перед глазами вновь вставали глаза того старца, с которым говорила, находясь ТАМ. Не его слова, а именно, что глаза. Какая в них была печаль! Его образ мешался у меня с образом древнего кедра, на который я наткнулась однажды в тайге. Даже своим профессиональным взглядом, я бы не взялась определить сколько ему лет. Он был огромен и величественен. В несколько обхватов толщиной, с темно-коричневой корой, в трещинах которой произрастал ярко-зеленый мох и какие-то небольшие травинки, создавая немыслимые узоры на его стволе. Огромная густая крона служила прибежищем множеству птиц и мелких зверушек. А он стоял, раскинув свои ветви над окружающим его лесом, словно престарелый родитель, снисходительно наблюдающий за своими детьми, исполненный мудрости и печали. Помню, как я застыла в благоговении под сенью его ветвей, и так простояла, почти не дыша, словно попала в храм на торжественную воскресную службу. И ушла я оттуда будто какой-то обновленной, словно узнала некую тайну жизни, простую и понятную, но все еще скрытую от всех до поры до времени.
Чуть только небо на востоке стало сереть, я услышала шум подъезжающей машины. Мгновенно стряхнув с ресниц остатки ночных видений, накинула куртку и выскочила на крыльцо. Это подъехал Михась и привез с собой Слона. Вид у обоих мужиков был хмурый и какой-то помятый. Похоже, нынешней ночью они тоже не спали. Приятным сюрпризом стало то, что Слон выразил желание сопроводить старушку с пацаном до самого Города, где и обязался передать нам их с рук, как говорится, на руки. При этом известии Олег с облегчением выдохнул, и принялся благодарить мужиков. На что они смущенно от него отмахивались и без конца бормотали, что Олег для них сделал больше.
Пока собирались в дорогу, я заметила, как Прон отвел Антона в сторонку и принялся что-то тихо ему говорить. Мальчик стоял с серьезным лицом, внимая с каким-то жадным любопытством каждому сказанному слову старца. Свою книгу он передал Прону. Руки у него дрожали, а губенки начали трястись, но решимость в его глазах не исчезла, оставаясь неизменной. Старик что-то проговорил успокаивающе и потрепал парнишку по плечу. Наконец все уселись в машину. Но тут Олег решил ехать с ними, чтобы самому убедиться, что они благополучно сели в поезд. Мы с Проном было рванулись его отговаривать, но тут заговорил Михась:
- Ты чего, братан, нам не доверяешь, что ли?? – Начал он небывало суровым для него голосом. – Так тогда так и скажи… Но ехать тебе никак нельзя. По всему поселку шастают какие-то чужаки. В дома пока не заходят, но чувствуется, что они кого-то очень усиленно ищут. И это не менты. Тех я за версту чую. И знаешь, что я тебе скажу, у меня от их вида прямо мороз по шкуре. Неспроста все это, чует мое сердце! Так что тебе лучше до темноты из дому и не высовываться. – При этом, он тоскливо оглядел всю нашу компанию и добавил, шмыгнув носом. – Да и вам всем тоже лучше бы посидеть тихо. А как стемнеет, я вас до леса вывезу. Так будет надежнее. А за старушку с пацаном не бойся. Все сделаем в лучшем виде. Да и Слон… - Он глянул с легкой доброй насмешкой на своего друга. – А что, Отец семейства с матерью и сыном едут по своим делам. Ты только глянь на его физиономию! – Мы все дружно посмотрели на смущенного таким вниманием к своей персоне богатыря-увальня. И вынуждены были согласиться с Михасем. Огромный, как гора, руки-кувалды, а лицо наивного ребенка, на котором светилась наивная же улыбка. Удовлетворенный собственным осмотром друга, Михась продолжил. – На него никто ни в жисть не подумает ничего такого… - И Михась повертел в воздухе рукой для пущей убедительности.