Памяти моей собаки посвящается
- Смирись, тебе говорю. Не жди от судьбы подарка. Родилась с такой кармой и все тут. На, лучше выпей кофе, как ты любишь.
Мария стояла у плиты, и запрокинув голову глубоко затянулась истлевающей сигаретой. Пепел упал на край плиты, а потом на носок нового крокса. Я сделала пару глотков и вышла во дворик её дома. Цвела слива. Тёплый ветерок принёс от куда-то запах жареной рыбки. По скамейке потертой и выцветшей ползли наперегонки два жучка-солдатика. В общем день только начинался, а жить уже не хотелось. Где-то заорали коты и я вспомнила, что мои некормлены.
- Побегу, - бросила я Маше. - Звони.
- Ага.
Асфальт высох после утреннего дождя. Я шла домой. Жить все ещё не хотелось. Тошнота подкатывала к горлу. Голова немного кружилась. Страдания. Когда же они закончатся. Почему? Эти мысли имели достаточно развернутые ответы. Я знала почему и сколько и когда. Но... Невозможность остановиться в этой круговерти. Загруженность делами, ответственностью. Все это не давало времени на отдых. Хорошо бы встретить сейчас тибетского монаха, сесть в тени дерева, отдохнуть, и послушать его слова об учении, учителях.
Шла я быстро и вдруг сильный поток жаркого воздуха остановил. Тень от пролетающей птицы мелькнула в поле моего зрения. Я посмотрела на небо. Оно было чистым, без единого облака. Опустив голову, я увидела впереди силуэт человека в бардовом длинном платье. Монах? Я сплю? В следующее мгновение я стояла на песчаном берегу реки и наблюдала течение протоки. Блики на воде, как чешуйки рыбок гипнотизировали. У моих ног на сухом песке лежал слиток золота размером и формой напоминающий телевизор времён СССР.
- Вращай, - сказал монах. Я встала на колени и с лёгкостью повернула его по часовой стрелке. Солнечный свет поменялся на сумерки. Я посмотрела на небо и увидела в нем синхронное отражение вращающегося слитка в виде карты гороскопа, на которой хорошо читались все символы и линии. Над водой, буд-то кинолента проигрывалась вся моя с жизнь, при этом, я испытывала одинаковое чувство ко всем событиям, и не было главного и второстепенного. Все, как одно целое, и я не была зрителем, а, скорее, кинопроэктором и у меня не было глаз, тех, которые закрыв, пресекали видения, погружая в темноту глазниц.
Дальше картинка поменялась. Я сидела на качелях. За руку меня держала мужская рука. Лица не было видно. Возникло чувство преданности к этому человеку. Качели стали раскачиваться. В какой-то миг они высоко-высоко взмыли, и я полетела теперь в кромешной темноте, не понимая направления, ни вверх, ни вниз, ни в одну из сторон. Просто полёт. Невыразимое чувство. Темнота сменилась ярким светом, приятным, тёплым, несмотря на свою ослепительность. Я даже ощущала его телом, оно обвалакивало бледно-розовым туманом. Все пространство сверкало алмазной пылью. Нежно-белые бутоны колокольчиков свисали повсюду. Встав под один я испытала неземное блаженство вкуса, обоняния и осязания. Из глаз полились сами собой слёзы, а внутри словно миллиарды таких же бутонов распустились, проливая божественный нектар. Это было измерение богов. Мне хотелось в нем остаться, но лёгкий ветерок внёс беспокойство и, я, подобно лебяжьему пуху понеслась сквозь облака.
Звуки клацающего метала и крики, похожие на человеческие, прибижались по мере того, как я становилась все дальше от прежнего места. Появилось что-то коричневое, рябое, еще немного, и я смогла дотронуться до него. Это был ствол огромного дерева, и я спускалась к его основанию. Здесь было неспокойно. Хотелось дотянуться до чего-то, но не получалось. Словно дотянувшись, можно было получить нечто важное, но этого не происходило. Здесь жили полубоги, асуры. Все их существование заключалось в достижении лучшего, которое так и не происходило. Тотальная неудовлетворенность. Огромных размеров крона, над которой жили боги, была их целью. Необьятная и недостижимая.
В следующий миг я уже летела в пространстве знакомой мне вселенной с мирриадами звезд и планет. Среди всех выделялась одна, голубая планета, такая красивая и живая. Жизнь в ней дышит океаном и охристой твердью. Все что меньше, объединены в островки и по мере приближения вырастают до континентов. Это Земля. Дом для многих живых существ. Где-то там, моя Эма лежит и ждёт меня, вглядываясь в пустоту комнаты, прислушиваясь к звукам. Все другие мне тоже дороги, но именно она надорвала край моей души, выпустив из неё чувство бессилия против неизбежности. Оно заполнило каждую клетку меня. Теперь я больна тем, от чего нет лекарства, потому что оно само лекарство. Приближаюсь к Земле, догадываясь, что дальше должно быть измерение претов и ады, и предвкушая встречу с невыносимыми страданиями существ я внутренне сжалась.
- Нет. Ты не готова видеть это, - сказал монах, оказавшись по правую сторону от меня. - Это слишком больно. Подожди. Ещё не время. Он взял меня за руку, и я сразу узнала это чувство преданности, возникшее впервые на качелях. Пора домой. Она ждёт тебя. Пораааааа...
Звук свиста разрывал мой слух, я начала искать своё тело, но его не было. Страх и темнота. Страх и падение вверх. Я слышу свой голос, он выдавливает звук "а". Тела все ещё нет, но уже появилось ощущение головы и воронки, по которой свист врывается в неё, и тут же возникает тело. Оно лежало на земле.
- Девушка, вам плохо? Женский голос украшенный табачным запахом показался очень родным. Лицо против солнечного света, как зависший в воздухе камень.
- Кто вы?
- Я шла мимо. Вы... Кажется бредили. Вызвать скорую?
- Нет, - ответила я. Сама справлюсь. Спасибо.
- Ладно.
Ох, мои котики, хвостики, перешагнув порог своего дома стало спокойнее. Хати, Бу, Кая, Мартын, Шана, все тут. Эмочка, девочка. Я падаю в кресло. Смотрю в окно. Там обалденный вид. Гора каменистая в основном, но и деревья есть и кустарники. Пасутся овечки и коровы, чёрные и белые точки. Облака создают приятную тень. Как-то пролетели 14 лет жизни в этом месте... Надо поспать. Вечером напишу. Дверь запирать не стану. Картинка, темнота, картинка, темнота, тёмное....
- Яна, ты где? Я вернулся. Как вы тут? Муж суетился в коридоре кряхтя, и задевая все, что только можно, пробирался в гостиную.
- Ты спала?
- Да, вздремнула. Как съездил?
Артур стал рассказывать, но я не слушала, думая о случившемся со мной утром. Какафония моих мыслей и его речи утомила и я занялась делами по дому. Ночь пришла быстро.
Утром, когда пропели петухи и только начало светать, я переползая через спящих кошек, слезла с постели, надела халат и подошла к холодному ещё окну. Надышав на нем кружок, поместила в его центр палец и нарисовала неровный круг. Сквозь мутное стекло зеленела гора и небо, словно выцветшая на солнце голубая простыня, располагали к себе своей безупречной невыдуманностью. Так просто. Такие как есть, просто были передо мной. Им было все равно, что я смотрю на них, и они будят во мне поэтическое настроение.
Я прикрыла глаза, продолжая смотреть сквозь ресницы на то, что предполагалось впереди, как радужные узоры с первыми лучами появившегося солнца из-за горы, показали мне миг счастья. Эма сопела рядом на полу, лёжа на больной стороне своего исхудавшего тела. Понимала, что ей не больно и это радовало так, что хотелось тихо плакать. Я взяла плед и осторожно легла рядом с ней, укрыв нас обеих. Положив голову на матрас я слышала работу компрессора, а левой рукой ловила редкое дыхание Эмы. Любовь... Бессилие... Сон... Картинка...Темнота...Тёмное...
Это было последнее утро моей Эмы, и первое моё без неё.