Конец октября 1917 года, Москва; обыватели из интеллигенции и богемы доживают последние дни и часы той своей жизни, о которой после будут говорить: «Это было еще до ТОГО». Говорить, разумеется, будут не все, а только те, которые переживут «ТО» и доживут до «после ТОГО». Впечатления от прочтения рассказа Льва Никулина «Вот Москва».
Очень полезное, но вряд ли для всех интересное, чтение. Атмосфера предреволюционной Москвы, Москвы гостиных, ресторанов, кабаре, богемных кабачков, дорогих гостиниц, всяких сред и четвергов передана весьма осязательно; и это – хорошая прививка от излишнего пиетета перед «культурной» публикой той, ушедшей в небытие, эпохи.
Весь рассказ состоит из нескольких, мало связанных или вовсе не связанных друг с другом сцен. И надо сказать, что этот прием весьма органичен и удачно исполнен. Этакий срез общественной жизни.
Вот, например. Сцена первая.
Популярное кабаре «Ко всем чертям», на сцене – непременный куплетист, интеллигентная публика в ложах, мертвецки пьяный офицер муштрует юного юнкера, у обоих в глазах тайная радость от встречи двух родственных душ.
Офицер: «Сугубый, кто Вы?»
Юнкер: «Я есмь хвостатый зверь, чудище обло, озорно, стозевно и лаяй».
Офицер: «Сугубый, кто я?»
Юнкер: «Вы есть красивый корнет».
Ну, и так далее. Это называется кавалерийский «цук».
Приходит известие, что в Петрограде неблагополучно, а на Крымском мосту красная гвардия стреляла в юнкеров. Публика разбегается.
Сцена вторая.
Переулок у Петровских ворот, где одиннадцать лет жил некто Иван Константинович, находится, к счастью, в стороне от фарватера, по которому, бурля и завиваясь, неслась революция. Несколько успокаивало жильцов и то обстоятельство, что в ста шагах от дома находился районный комиссариат милиции.
Но когда начались «события», то есть перестрелки в городе, милиционеры куда-то исчезли, а вместо них появились вооруженные патрули с красными повязками на рукавах. Поэтому домовый комитет большого жилого дома, где жил Иван Константинович, постановил ввести ночные дежурства. И вот по какой причине Иван Константинович оказался в четвертом часу ночи на парадной лестнице дома у Петровских ворот.
Товарищ его по дежурству, домовладелец, караим, табачный фабрикант Майтоп, в шубе и ботиках, сидел с «библейским величием» в кабине лифта, дверь в кабину была открыта. У ног фабриканта, в тазу, лежало оружие: медный пестик и тяжелый морской кольт. Эвакуированный с фронта поручик Черкасов объяснял Ивану Константиновичу и Майтопу их обязанности и порядок действий в случае тревоги. Они слушали и кивали головами. Когда он закончил инструктаж и ушел, Майкоп вздохнул и задумчиво сказал: «Не обращайте внимания. Сейчас самое главное – не обращать на них никакого внимания».
Ивана Константиновича и Майкопа сменили доктор Кан и студент Соболевич. Под утро Ивана Константиновича разбудили громкие голоса на лестнице, он сказал сам себе: «Не обращать внимания» и смежил очи. Вошла жена и, угадав уловку мужа, негромко сказала: «Пришли за доктором Каном, жена истопника рожает». «Нашла время», – мрачно сказал Иван Константинович. За окном грохнуло.
Сцена третья.
В литерном номере гостиницы «Люкс» крупно играли в карты. Жильцы гостиницы предпочитали не выходить на улицу. Они ходили друг к другу в гости. Хозяин номера принимал соболезнования от гостей по поводу случайной гибели в перестрелке на улице своей любовницы, актрисы театра миниатюр.
Игроки дивились счастливой игре и рассказам, непрерывной рекой льющимся из уст профессиональной исполнительницы русских песен и профессионального же шулера Шуры Найденовой.
Сцена четвертая.
Старика Майтопа хватил второй удар, Ивана Константиновича пригласили засвидетельствовать завещание. Чтение завещания было прервано телефонным звонком. Жена Майтопа, читавшая завещание, вышла. Воспользовавшись этим, умирающий Майтоп, довольно внятно выговаривая слова, попросил Ивана Константиновича вынуть из бюро конверт с письмом, адресованным дочери Майтопа, Эсфири, и уничтожить его у себя дома. «Если хотите, прочитайте перед тем», добавил он. Левый, полуоткрытый глаз его смотрел на Ивана Константиновича осмысленно и сурово. «Иван Константинович не любил смотреть на умирающих, но Майтоп умирал спокойно и, можно сказать, даже величественно».
Дома Иван Константинович прочитал письмо. Это было десятое по счету письмо, написанное много лет назад юным мальчиком, влюбленным в дочь Майкопа, Эсфирь, так и не дошедшее до адресата благодаря бдительности отца.
Сцена пятая.
Пулемет стоял на письменном столе Федора Константиновича. Ящики с пулеметными лентами и гранатами лежали на полу. В комнате было холодно. В открытое окно смотрело пулеметное дуло. Из окна отлично было видно, как люди с винтовками перебегали через бульвар. Солдат-пулеметчик отложил окурок, взялся за ручки пулемета, и вся квартира наполнилась оглушительным хлопаньем.
Екатерина Петровна содрогалась и зажимала уши. Все это было нелепо и страшно, как в самом дурном сне. В квартиру постоянно входили и выходили солдаты и вооруженные люди в штатском. Пожилой красногвардеец, похожий одновременно на железнодорожного машиниста и на матроса в штатском, нехорошо улыбнулся, взглянув на Екатерину Петровну. «Товарищ, – волнуясь сказала она, – мой муж – старый социалист и бывший политический ссыльный, и мы не буржуи». «Он – меньшевик?», – спросил неприятный человек.
Рассказ на этом не заканчивается. В нем еще несколько тяжелых эпизодов. Временами появляется ощущение бессмысленности и стихийности происходящего. Путается в ногах революции мятущаяся и противоречивая интеллигенция. Пожилой красногвардеец, в прошлом, о котором он не устает вспоминать, действительно матрос черноморского флота и участник революции 1905 года, непоколебимо гнет свою линию. За ним стеной стоят солдаты и красногвардейцы. За ними – сила.
Отдельные представители интеллигенции готовы перевоспитаться.
В целом после прочтения появляется чувство доверия к автору; или благодаря его литературному таланту, или благодаря тому, что он был очевидцем, а, может быть, и участником описанных событий. Тревожная картина надвигающейся катастрофы, которой не избежать, нарисована достоверно и правдиво.